Избранное - Николай Иванович Наумов

резкий свист пилы или стук топора, которым вбивали в замёрзшую землю шесты или вгоняли в сделанные в них выдолбы узкие полки под товары. С любопытством заглядывал Пётр Матвеевич в каждый балаган, едва дотрагиваясь до шапки на приветствия торговцев или приказчиков их. Торговцев-мелочников он удостаивал ласковым разговором, с приказчиками подшучивал — с одного внезапно, среди работы, сорвал шапку и, быстро отвернувшись, глядел в сторону, стараясь показать вид, что это и не его дело; другого, тихо подкравшись, толкал в бок, желая испугать его; иного сдёргивал за ногу с козел и хохотал весело, радушно, когда сдёрнутый летел на пол, а за ним и высокие козлы. У одного он незаметно спрятал под подол шубы штуку ситца, и когда тот хватился её, он, выразив полное недоумение в лице, принялся искать её вместе с ним, но под конец не выдержал и, разразившись громким хохотом, возвратил её неосторожному: «О-а-ах-ха-ха-а, заходил винтом! Не отдай-ко бы я, и была бы от Сивотия вытряска», — со смехом говорил он, отходя от приказчика, обрадованного находкой вещи.　

Встречаясь со знакомыми крестьянами, Пётр Матвеевич ласково здоровался с ними и останавливался поговорить с каждым, расспрашивая его о семейных делах, о сборе податей и об улове рыбы, и о цене на каждый род её, получая у всех в ответ, как и от Ивана Николаевича, что рыба ноне в цене — «осетрина — два с полтиной», и т. п. «Ну, ну, торгуйте, поправляйтесь! — с иронией отвечал он, — а я так вот зашабашить хочу, — говорил он на предложение иного из них купить. — Не хочу более торговать-то ей, и приехал так только, старые счёты свести!» Присматривался он и к рыбе, заходя во дворы крестьян, где происходил уже обычный ярмарочный свал. Вся наезжая мелочь, как называл Пётр Матвеевич мелких городских скупщиков рыбы, торговалась до изнеможения, сбивая цены с неё. Но крестьяне стойко выдерживали напор их, соблазн от показываемых им денег, не уступали в цене, и рыба действительно не шла с рук. С иронией прислушивался Пётр Матвеевич к толкам и торговцев, и крестьян об интересующем его предмете, не высказывая своего мнения, и изредка только думал про себя: «Придёте ишшо, мужики, покланяетесь!».　

Зайдя в свой балаган, где работы приходили к концу, он тщательно осмотрел симметрично разложенные на полках ситцы и фаянсовую и медную посуду, — осмотрел даже ящики из-под них, сложенные в кучу, и вынутые из ящиков при распаковке загнувшиеся гвозди, даже разрыл ногами выложенные при разборе посуды сено и солому, как бы сомневаясь, не скрылось ли что под ними от глаз Семёна и Мирона Игнатьевича, снявшего с себя полушубок и раскладывавшего товары на полки вместе с работником Авдеем, высоким, рослым мужиком, жившим у Петра Матвеевича с малолетства и исполнявшим самые многосложные обязанности. Летом Авдей ездил на павозках в качестве рулевого, зимою сопровождал Петра Матвеевича по деревням, заменяя ему и кучера, и приказчика, а главное — телохранителя на всякий случай, какие нередко случаются с торговцами на глухих сибирских выселках. Пётр Матвеевич приказал Семёну покончить с балаганом, прибрать под прилавок ящики и труху, говоря: «Годится на обратный, не покупать!», и выправить на топоре молотком гвозди, хотя многие из них были без концов и самые шляпки от давнего употребления помялись и поржавели. Он отобрал кусок недорогого ситцу, чайную чашку с надписью «В день ангела» и женский гарусный платок и, бережно завернув их в бумагу, перевязал верёвкою и вышел, не сказав своим помощникам ни слова. Вообще между Петром Матвеевичем и Мироном Игнатьевичем была заметна натянутость отношений после неосторожно высказанного последним сомнения в дипломатической способности Петра Матвеевича объегоривать крестьян. Пётр Матвеевич в обыденной жизни не любил баловать своих домашних и людей, поставленных от него в зависимость, ласковым обращением. «У меня в струне чтобы!» — говорил он каждому, поясняя свою систему правления. И вдруг человек, по его милости евший хлеб, выразил сомнение в уменье его вести свои дела. Как и все люди, Пётр Матвеевич не скоро забывал удары, наносимые самому чувствительному в сердце человека месту — самолюбию.　

* * *

Волостной голова Роман Васильевич Ковригин собирался идти с работником провеивать привезённую с мельницы крупу. Надев старый полушубок, он подпоясывался, когда в избу неожиданно вошёл Пётр Матвеевич.　

— И не собирайся, никуда не пущу, на то и гостинцы принёс! — с усмешкой приветствовал он растерявшегося Романа Васильевича, который, вместо того чтобы заправить истрёпанные концы кушака за пояс, в смущении прятал их вместе с рукавицами за пазуху. — И не следовало бы давать-то, ну да куда ни шло! — говорил Пётр Матвеевич, подавая хозяину узел и садясь на лавку.　

Через четверть часа после его прихода Роман Васильевич в новом суконном зипуне сидел за столом в своей чисто прибранной горнице вместе с дорогим кумом; на столе перед ними лежал на блюде разрезанный пирог из свежей осетрины; полуштоф очищенной и бутылка с этикетом «сладкая романея», окружённые блюдечками с белыми грибами, груздочками, брусникою, посыпанною сахаром, небольшими пряничками и кедровыми орехами, свидетельствовали о всём радушии хозяев в угощении дорогого гостя.　

— Избаловала ты его, кума, о-о-ох! — слегка пощипывая из пирога осетрину, крикнул Пётр Матвеевич за перегородку, откуда доносился до них звон чайной посуды.　

— Мои ли года баловать! — ответил торопливый старушечий голос. — Будет, побаловали!　

— То ись будет?.. Нет, видать, исшо крепко гладишь его, вишь, выровнялся, какой кругленький стал.　

— Не сглазь! Господь с ним, пушшай отъедается!..　

— До отвалу-то не корми, в меру потрафляй, а то вдосталь-то зажиреет, что проку? Жирные-то петухи только без пути ощипываются! — говорил Пётр Матвеевич, посмеиваясь над своей остротой.　

Роман Васильевич, круглый, среднего роста человек с седою окладистой бородой, обрамлявшей его крепкие румяные щёки, во всё время разговора самодовольно улыбался, поглаживая бороду и усы. В лице его просвечивало самое тёплое, сердечное добродушие. Каждый бы, взглянув на него, внутренне сказал: «Этот человек не сделает никому зла». А между тем благодаря своему добродушию, всегда почти соединённому в людях с бесхарактерностью, он много делал зла, не ведая, что творит его. Когда же он серьёзно убеждался в этом, то грустил и жаловался на долю и на общество, избравшее его головой.　

— Ишь, он вот заелся и мужиков-то своих распустил! — продолжал между тем Пётр Матвеевич. — Таких-то грубиянов, как у него, хоша бы к примеру взять Кулька, не найдёшь и