Избранное - Николай Иванович Наумов

— А-а, нешто сгрубил он тебе? — спросил Роман Васильевич.　

— Послушал бы, как за моё-то добро напел. Э-хе? За то, что мои же деньги забрал, и платить не хочет!..　

— Выправится, продаст рыбу, и возьмёшь, — ответил Роман Васильевич. — Он ничево мужик-то, хоша и бедный!　

— Ну-ко, скажи наперво, кому они продадут-то её?　

— Мало ль торговцев-то наехало…　

— Ни пуда ни купят у них по ихним-то ценам, какие они наложили. Ты слыхал ли, они вон таксию установили, а? А ты, голова, и ухом не ведёшь, как будто не твоё и дело, а так и должно?　

— И чу-удной же ты какой, Пётр Матвеевич, право, чудной! — укоризненно качая головой, ответил Роман Васильевич. — Ведь всякий в своём добре волен!.. Это бы я полез к тебе в твоё дело с указом, чего б ты сказал мне?　

— Моё дело — другая статья, а вот ты мне про своё-то скажи: голова ты аль нет?..　

— Голова!　

— Блюсти, чтоб казне-то не было ушшербу, твоё дело?　

— Казну-то блюсти — энто моё дело, да нешто ей есть от энтого ущерб?　

— Собрал ты подать-то аль нет, ну-ко?　

— Туго она ноне идёт, кум, — а-а-ах как туго!.. Супротив ланских-то годов и трети не выходили. Сбился народ-то. На юровую вся надежда!　

— И обманешься! Неуж ты думал, у них будут покупать, а?.. Сме-ешно! Это я бы, к примеру, ехал за триста вёрст, тратился, да и купил её по этим ценам, а сам её должен за половинную отдать, да и то слава Богу, если купят. Так из каких же прибытков мне покупать-то её, а? Не-ет, дураки-то ноне в городах повывелись: все, говорят, в деревни убегли, где их непочатый угол навален! А ты вот сиди да жди, соберёшь её много, подати-то: распахивай казённый-то сундук под сквозной ветер. А нешто начальство не спросит с тебя, что ты смотрел на порядки-то на энти, на бунт-то? а-а?　

— Бунт? — с удивлением спросил Роман Васильевич. — Да где он, бунт-то, какой из себя, покажь-ка?　

— А это, по-твоему, не бунт, если я таксию самовольно установлю казне в ущерб, а? Ты голова, а волостью-то Иван Николаев заправляет, таксии выдумывает, подговаривает мужиков на дело, от которого казне ушшерб.　

— Ивана Николаева ты, Пётр Матвеич, зря не путай! Он худу не научит, это мужик первый по волости.　

— По плутовству-то?　

— Не извышён он на энто ремесло-то, о-ошибся ты, кум.　

— Острог прошёл, да не извышён, а? — И Пётр Матвеевич с усмешкой посмотрел на него.　

— В остроге-то, говорят, более честных сидит, Пётр Матвеевич, чем на воле ходит. И дураков-то, сказывают, туда малость сажают, всё более умных, так-то…　

— А-а-а! Ну, экую речь впервой и слышу, что ж это ты не в остроге? Кажись, с виду-то не дурак бы мужик!　

— Не линия, значит!　

— Обожди же, не скучай, с Иваном-то Николаевым скоро попадёшь на неё! Не-ет, кум, около энтих-то делов, что у огня, спустя рукава не стой, — обожжёшься, тогды и помянешь меня, о-ой, помянешь! — И Пётр Матвеевич, отвернувшись в сторону, слегка забарабанил пальцами по столу и искоса наблюдал за Романом Васильевичем, в лице которого при последних словах его выразилось глубокое раздумье. Видно было, что гость затронул в хозяине ещё не рождавшийся вопрос. Как и большинство неграмотных волостных сельских начальников, Роман Васильевич был трус. Он всего боялся: боялся и писаря, и земских властей, от которых находился в полной зависимости, одинаково боялся и избравшего его общества. Общественные интересы он понимал, и, как члена той же общины, они одинаково касались и его, но, незнакомый с существующими законоположениями, он всегда терялся в сознании правоты их, тем более, зная по опыту, что земские власти не всегда одобрительно относились к интересам крестьян. Слова Петра Матвеевича и вызвали в нём подобное сомнение. «А что как этого не велено, и после в самом деле меня спросят, чего я глядел?» — всё мучительнее и мучительнее шевелилось в его уме.　

— А-а-ах! — произнёс он, покачав головой и, заворотив полу зипуна, отёр ею крупный пот, выступивший на лбу.　

— Не жарко, брат! — с иронией заметил ему Пётр Матвеевич.　

— От думы, кум! От жары-то я не шибко на пот-то податлив! А-а-ах! Дай-то, Господи, говорю, дослужить поскорее. И-и-и, то ись обеми руками хрест положу. И ей-Богу, от одной думы-то энтой сколь сокрушения! — произнёс он, разведя руками… — Один одно говорит, другой совсем инако, а моё-то дело — темь!..　

— Чего ж ты надумал-то, а?..　

— Надумал-то? Да надумал-то я таперича, кум, скажу тебе, большое дело!　

— А-а! Подавай Господи, пора!

— И то ись так таперича в своём уме полагаю, — с глубоко серьёзным выражением в лице говорил хозяин, — твори, Господи, волю свою!　

— То-о-олько-то?　

— Возложись, и будешь паче всего невредителен!　

Пётр Матвеевич снова забарабанил по столу и, сжав губы, слегка засвистал.　

— Не-емного же ты выдумал! — с иронией произнёс он. — А я-то сдуру порадовался, думал, ты и невесть что, — а оно не-е-мно-о-го! А как же ты с Кульком-то рассчитаешь меня, а? — спросил он после продолжительного молчания. — Мне время-то не терпит, а задолжал-то он мне вместе с Вялым более тридцати рублей, по нонешним-то временам — де-еньги! А я под рыбу ему давал. Ты отбери-ко мне рыбу-то у него, а?　

— Одумается и сам отдаст, обожди зорить-то!　

Пётр Матвеевич посмотрел на него, угрюмо насупив брови, и, приподнявшись с лавки, молча взялся за шапку.　

— Толковать-то язык устанет. Ай, голова-а! — отрывисто проговорил он. — И ищи суда!　

— А-а-ах ты строптивый какой, ну-у!..　

— Будешь строптив, как один вот так-то подкуёт, да другой, а карман-то один… Идёшь, что ль?　

— Не каплет! Прикуси, испей хоша чайку, в кои-то веки заглянешь?..　

— Идёшь, спрашиваю, аль нет? — настойчиво повторил Пётр Матвеевич.　

— А-а-ах какой ты, ну-у! А я исшо хотел было сегодня крупу провеять, мужик тут покупает её у меня, а тут грехи одни, и ей-Богу, грехи! — говорил хозяин, неохотно охорашивая свою белую мерлущатую шапку и выходя вслед за гостем.　

По дороге Пётр Матвеевич завернул