Избранное - Николай Иванович Наумов

не мог рассчитывать на снисхождение к нему Петра Матвеича. «Брал, и отдай!» — твердил Пётр Матвеич в ответ на мольбы, слёзы и поклоны крестьянина или инородца. А вопиющая нужда всё-таки вынуждала этот бедный люд прибегать к нему за деньгами и отдавать свою лучшую рыбу за цены, не вознаграждающие даже и труда. Так и теперь, только что приехав в село Юрьево, Пётр Матвеич первую же свободную минуту посвятил разбору выданных ему должниками расписок. И каких только расписок не мелькало в его руках! «Сиводне ваграфенин день, — читал он одну из них, написанную на клочке толстой синей бумаги гвоздеобразными буквами, — пусталобафский хрисанин и ивфинакен ирмалаифв у мешанина патапа петравешина твацать руплёфф всял и абисуюсь ифинакен ирмалаив руку прилошил». Печать сельского старосты скрепляла подлинность расписки. Отметив в записной книжке цифру долга, Пётр Матвеич отложил прочитанную расписку в сторону и взялся за новую и, приблизив её к свету, хотел читать, но в это время дверь распахнулась, и в комнату вошёл пожилой крестьянин в новом казанском полушубке. Пётр Матвеич поднял голову и, пристально посмотрев на него, снял очки.　

— Спеси-ив стал, и не зазовёшь: видать, денег много скопил? — с иронией спросил он, пока вошедший крестился на икону, висевшую в переднем углу.　

— Мужику ль деньги копить! — ответил он.　

— А кому ж бы и копить, как не мужику, а?　

— Торгующим! Не сеют, не жнут, а сама денежка копейку родит! Здравствуй-ко, Пётр Матвеич! — заключил гость, пожимая протянутую руку. — Чего по мне-то заскучал, а? — спросил он, садясь на лавку. — Прибежал это твой-то Семён Платоныч в попыхах таких: ждёт, говорят, безотменно. Ну, дай, думаю, пойду, чего стряслось! Побаловать приехал к нам, а?　

— Потешу вас, куда вас деть-то!　

— И себя-то, поди, не забудешь утешить-то, а?　

— Завязал же узелок на память!　

— А-а, короче стала?　

— С вашим-то братом скоро и последнюю отшибёт; вишь, грехов-то, — промолвил хозяин, захватив пачку расписок и показав гостю, — запомни-ко всё-то!　

— И всё на мужиках?　

— Боле их некому в карман-то насолить… Слыхал, и ты сбираешься, и-и по-приятельски?　

— Вестимо, лучше приятеля никто в карман не плюнет! Только я-то бы чем же это повинен, а?　

— Слыхал, что мужиков учишь рыбы нам дёшево не продавать?　

— Эвона какой грамоте!　

— И с притчами по Писанию!　

— Это я-то будто учу-то их?　

— Всё, ты, ты, говорят, Иван Николаев!　

— А-а-ах он, этот Иван Николаев, а? — шутливо произнёс посетитель. — Ну-у, попадись он мне, старый хрен, я ему седые-то вихры завью-ю!　

— Завей-ко, завей!　

— И то ись в лучшем виде! — И на широком открытом лице гостя, обрамлённом седою бородой, выразилась неуловимая ирония. Трудно было определить, выражала ли она только насмешку или служила маской для прикрытия угаданной действительности. Пётр Матвеич, прищурив глаза, пристально смотрел на него, желая проникнуть в настоящий смысл его неопределённого выражения, но Иван Николаич, не изменяя себе, с спокойною самоуверенностью выдержал взгляд его.　

— А я исшо сдуру-то и гостинец привёз! — произнёс Пётр Матвеич, всё так же пытливо продолжая смотреть на гостя и слегка барабаня пальцами по столу.　

— Ивану-то Николаеву?　

— Ну… ну… сычу-то этому!　

— Я бы на твоём месте и ковша-то воды б пожалел ему, и ей-Богу!　

— То-то я не в тебя… добрый!　

— Уж помилуй господи: кабы все-то в тебя были, чего б и было, — ответил гость с тою же неопределённою иронией в лице и тоне.　

— Не худо ли, скажешь?　

— Пошто худо — хорошо-о… только заживо бы, говорю, хоронись!　

— От добра-то?　

— От добра! — утвердительно ответил Иван Николаич. — Ведь всякий добр-то на свой аршин, Пётр Матвеич; а не нами исшо сказано, что у мужика-то аршин супротив купеческого вдвое длинней: вот оно мужику-то добром-то за добро платить и убытошно!　

— Не у всех купцов-то один аршин! Не обмерься!　

— Обмер на свой счёт приму… Не купец — на чужой не прикину!　

— Начистоту будем разговаривать-то, что ль? — спросил Пётр Матвеич после непродолжительного молчания, поправляя нагоревшие свечи.　

— Вернее будет, а то скрозь мутную-то воду сколь ни смотри, всё дна не увидишь! Да ведь твои-то разговоры я зна-аю, — и Иван Николаич в свою очередь пристально посмотрел на хозяина. — К рыбке подбираешься, а? — с улыбкой спросил он, — почём ноне пуд-то думаешь брать?　

— Глядя по улову!　

— Уловы-то плохи, не рука-а!　

— И юровые-то плохи же?　

— Не похвалимся!　

— А я слыхал, юровой-то супротив ланских годов не в пример избытошен, а-а… правда ль?　

— Где ж слыхал-то?　

— По дороге!　

— Так зачем же к нам-то ехал? Там бы и купил, где сказывали, и, чать, дёшево бы отдали, и ей-Богу! — с иронией ответил Иван Николаич. — Аль по нас-то заскучал?　

— О-o-ox, Иван Николаич, гре-е-шишь ты! — Пётр Матвеич засмеялся неестественным, натянутым смехом, желая прикрыть своё смущение. — Говори лучше по чистоте, — снова начал он, — и уловы хороши, и рыбы хрушкой много, а только хочу, мол, цену набить, поразорить тебя.　

— Не греши и ты, Пётр Матвеич: разорять-то уж твоё дело, а не моё! — серьёзно заметил ему Иван Николаич.　

Пётр Матвеич побагровел, брови его сдвинулись к переносью, нижняя губа слегка дрогнула, и, прищурив глаза, он злобно посмотрел на гостя.　

— Любопытно бы, кого это я разорил-то? — спросил он, оправившись.　

— Счёт-то, Пётр Матвеич, длинен, что нить у пряжи! — ответил ему Иван Николаич, как бы не замечая его смущения. — Ведь энти все расписочки-то твои, — о-о-о!.. Много в них греха! Ты не серчай, я с простоты говорю это! Кого грех-то вот попутал связаться с тобой, тех ты и объегоривай, а наше дело, скажу тебе, особливое, всякому своё добро дорого: выходит, и вилять тебе нечего, что рыбе в сетях!　

— Ай да приятель, удру-жи-ил… спасибо! Выходит, по твоему-то разговору, мне вашей рыбы не видать, а-а?　

— За денежки сколько хошь смотри, на то и товар, прятать не будем.　

— А что, Иван Николаич, к слову спрошу я: а ну как в наплёванный-то колодец испить придёшь, тогда как, а?