Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Погорельцев погладил её по непослушным завиткам и заверил, что никуда Баламир не уйдёт. Завтра же они вместе побывают у него в больнице.

– Кстати, телеграмма пришла от его бабушки. Выехала, бедняжка, – сказал Матвей Яковлевич. – Мы писали ей, что Баламир болеет.

– Разве у Баламира есть бабушка?

– Хорошая старушка.

Шафика вызвалась встретить её. Но в телеграмме сообщалось только, что она выезжает, и ничего больше.

На следующий день Шафика совсем не смогла пойти в больницу. Было комсомольское собрание цеха, и её не отпустили.

Баламир впервые не дождался её. До того юноше казалось, что ему всё равно, придёт или не придёт Шафика. Завидев, как она в накинутом на плечи халатике взбегает вверх по лестнице, Баламир презрительно улыбался: «Летит рыжая». Когда Шафике случалось немного задержаться и она, как бы моля простить её, издали устремляла на него полный нежной ласки взгляд, он мог и отвернуться, как бы говоря: «Больно-то ты нужна». О том, что Шафику может огорчить, унизить подобная пренебрежительная холодность, Баламир не задумывался. Он твёрдо знал: она придёт. Если почему-либо задержится сегодня, то уж завтра, после смены, прилетит обязательно.

Когда Баламиру разрешили вставать, он часами простаивал у окна: ждал Розалию. Увидит толпу возвращавшихся из школы девушек – сердце так и забьётся: сейчас одна из них повернёт к больнице. Но девушки проходили мимо.

Сперва Баламир решил, что не станет писать Розалие. Но она не приходила, и Баламир послал ей письмо. Розалия ни на письмо не ответила, ни сама не показывалась. Это были самые мучительные для Баламира дни. Каких только картин не рисовало его воображение! Вот он выходит из больницы и идёт прямо к Розалие. Придёт и склонит перед ней голову. Он не станет рассказывать о пережитых муках, Розалия сама всё поймёт и бросится ему на шею… Нет, Баламир сделает иначе, пойдёт к Розалие и, не обращая внимания на её ахи-охи, схватит за руки и, глядя в самые зрачки, скажет: «Так-то ты любишь меня, змея!» – и тут же уйдёт или даст пощёчину. Розалия бросится за ним. Но он ни за что не остановится: отрезанный ломоть не пристанет вновь!..

Или нет, лучше пусть он останется верным обманщице и, как в старых романах, принесёт ей себя в жертву, а то, махнув на всё рукой, заберётся куда-нибудь на Сахалин и там, в холодном снегу, в дикой тайге, похоронит раз и навсегда свою любовь.

А что? Уехать куда-нибудь – самый лёгкий выход, пожалуй… И Баламир с каждым днём всё упорнее цеплялся за эту мысль. Толкало его на это ущемлённое самолюбие. Сколько раз он выступал, призывая комсомольцев к моральной чистоте, к стойкости в любви, сколько пламенных речей держал, а сам… Сейчас любая девчонка враз заткнёт ему рот. Любой может показать на него пальцем: вон того паренька ножом пырнули! Но особенно мучило его сознание бессмысленности того, что с ним произошло. Человек, пострадавший на войне или при исполнении служебного долга, знает, за что мучается. А вот если спросить себя, за что, за кого он пролил кровь? По праву ли оказывается ему внимание со стороны докторов, сестёр и нянь? От таких дум у него кусок застревал в горле, словно он ел краденое.

Чем дольше томился Баламир на больничной койке, тем реже вспоминал о Розалие, тем больше отчуждался от неё. Поначалу Шамсия Зонтик ещё приходила плакаться на Аухадиева, но Баламир пропускал мимо ушей её болтовню, больше расспрашивал о Розалие. Потом к Баламиру явился Аухадиев и сказал, что Шамсия наговорила на него в милиции, будто это он, Аухадиев, ранил Баламира. Баламир встревожился, как бы не пострадал зря Аухадиев, и признался следователю, что ранил его Альберт Муртазин.

Постепенно Баламир перестал ждать Розалию. От этой жалкой любви в его сердце осталась рана, невидимая чужому глазу так же, как невидим был след от ножа.

В те дни приходила на память любимая бабушкина курица, которая вздумала клохтать не ко времени. Бабушка посадила её под опрокинутую бочку, предварительно выкупав в кадушке с холодной водой, и держала там, в темноте, до тех пор, пока курочка не перестала клохтать. Баламир чувствовал себя сейчас этой хохлаткой. Похоже, он тоже начинает трезветь. Пожалуй, можно бы теперь открыть бочку и выпустить его на свет.

В больнице Баламир научился лучше понимать и себя и людей. Чтобы окончательно выздороветь, ему оставалось ещё пересилить чувство полного стыда – самое трудное препятствие между ним и коллективом.

И надо же было, чтобы случилось это как раз в тот день, когда он столь нетерпеливо ждал Шафику, стремясь ей первой открыть душу, – Шафика не пришла.

Затосковав, Баламир подумал с обидой: «И эта, как другие».

Пришёл Матвей Яковлевич. В белом халате он удивительно походил на здешнего старика профессора.

Поздоровавшись и расспросив Баламира о здоровье, Матвей Яковлевич присел возле кровати.

– Это Оленька передала. Сам посмотришь, что там, – положил он на тумбочку свёрток.

Баламир поблагодарил, оговорившись, что в больнице кормят сытно. Он всегда это повторял.

– Когда же домой, сынок?

– Обещают дня через два-три. Завтра профессор будет смотреть.

– А чувствуешь себя как? Не болит уже рана?

Баламир в смущении помотал головой. Погорельцев, бросив незаметный взгляд сбоку на пожелтевшее лицо Баламира, перевёл разговор на другое.

– Вчера к нам забегала Шафика, – сказал он и заметил, как оживились было и тут же погасли глаза Баламира. – Ты что, сынок, разве решил прощаться с заводом?

Баламир не ответил.

– В твоём положении, я понимаю, у кого хочешь затешется такая мысль, – сказал Погорельцев, не задевая самолюбия Баламира. – Особенно у молодого человека. Что ни говори, неловко перед товарищами, так ведь?

«Уеду, уеду, – подумал Баламир, – в деревню с бабушкой уеду». Слова Матвея Яковлевича, казалось, были той последней каплей, которая заставила его решиться.

– Что поделаешь, – вздохнул старик, – не стерпел бы, да приходится терпеть, коли сам виноват. – Погорельцев положил руку на острое, торчащее колено Баламира. – Да, родной мой, жизнь не игрушка. Она не любит баловства. Лёгкость хороша для птиц: взяла да улетела. А человек по земле ходит. Говорил я Авану Даутовичу, что ты скоро вернёшься. В механическом, Баламир, каждый человек сейчас на учёте. По графику идём… С долгами за прошлые месяцы скоро расквитаемся. Вот так!

– Я подумаю ещё, Матвей Яковлич, – заколебался Баламир.

– Это хорошо. Обдуманное дело прочнее. До свидания, сынок, скорей выздоравливай. Ольга Александровна уже прибрала твою комнатку.

Погорельцев по-стариковски осторожно спускался по широкой лестнице, держась одной рукой за гладкие перила, а Баламир следил за