Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Они остановились. Каждый слышал взволнованное биение сердца другого.

– Когда приехать за тобой? К майским праздникам?

Гульчира ласково покачала головой.

– Я ведь не дала тебе окончательного обещания, не спеши. – И, смеясь, открыла ему свой ночной разговор с Нуриёй.

– Чем, интересно, я так понравился ей?

– Она верит, что ты не убежишь из деревни.

– Тогда поблагодари её от моего имени и передай, что я оправдаю её доверие. Жаль, эту шалунью мало я знаю.

– Ещё узнаешь. Девочка не из смирных. Заставила меня всю ночь проплакать, когда я разговаривала с тобой по телефону. «Тебе, – говорит, – в деревню всё равно не поехать, раз там нет оперы». Я и сама не заметила, как у меня сорвалось с языка, что это дело уже решённое. Как же я могу сейчас не поехать в деревню, – получится, что я обманщица.

– Если так, ещё раз спасибо Нурие. За это я привезу ей шапку-ушанку из белого-пребелого зайца. А за тобой, Гульчира, приеду в мае. Приезжать?

– Об этом, Азат, я тебе позже напишу, ладно? Ну, что приуныл?

– Скажи причину, а то ещё бог знает что мне в голову полезет.

– Причина… С отцом нужно поговорить, отца мне очень жаль. С тех пор как вернулся Ильмурза, он мучается так, что и передать невозможно. Каждый день стычки с Ильмурзой. Не знаю, чем это кончится. Отец хочет призвать его к ответу перед народом, а Ильмурза боится. «Сбежать не побоялся, не бойся и отвечать перед народом», – говорит ему отец. «Или, – говорит, – купи билет и поезжай обратно в Казахстан». Потом и за Ильшат-апа очень беспокоится он.

– А что случилось с Ильшат-апа?

– Арестовали Альберта… Поговаривают, что это он ударил ножом Баламира. На днях дело будет разбираться в суде.

– Значит, и у Хасана-абы большая неприятность. А я даже минутки не урвал, чтобы повидаться с ним. Сказали, что болеет. Завтра придётся хоть домой к нему сходить.

– И ещё одно, – сказала Гульчира. – Отец не поверит мне… Побоится, что и я долго не выдержу, как Ильмурза. Так-то он любит тебя, но… не даст он своего согласия, пока не уверится, что ты прочно осел на новом месте… А словам он не верит, Азат.

– Вот теперь я спокоен, Гульчира. Я готов ждать твоего письма, сколько нужно. Только прошу: по возможности скорее.

У парадного они долго ещё не могли расстаться.

– Завтра увидимся?

– Увидимся, Азат. Я ещё днём тебя увижу. Если управишься с делами, может, и в театр сходим. Да, вспомнила… нужно поискать тебе валенки, – сказала Гульчира. – Опять ведь придётся ехать по снежной степи.

– Купил уже. На базаре, Ляйсенэ привезла.

– Смотри, чтобы у меня в валенках ходить, слышишь? Не фасонь. И себе нынче же куплю валенки.

– Я сам куплю тебе. Деревенские теплее. Беленькие, очень красивые.

– Нет-нет, лучше чёрные покупай.

Пора было расставаться. Но Гульчира сказала:

– Я провожу тебя немного, до половины квартала.

А когда дошли, Назиров не решился отпустить её одну.

– Азат, – Гульчира опустила глаза, – ты меня… никогда не обманешь?

Назиров молча покачал головой.

– И верить хочется, и боюсь. Я ведь чего только не передумала тогда о тебе… Бывали дни, клялась, что никогда больше не заговорю с тобой…

Назиров прижал её к груди. Гульчира не сопротивлялась.

– Гульчира моя… забудем те чёрные дни. Пусть всё канет в прошлое!

Губы их слились.

Они не видели ни того, как проходившая мимо, печально опустив голову, девушка остановилась, заметив их, и, широко раскрыв глаза, некоторое время следила за ними, ни того, как она, бросившись на другую сторону, пустилась от них вдоль улицы, словно заяц, спасавшийся от волка.

Это была Шафика. От тоски по Баламиру она места себе, бедняжка, не находила.

6

Шафика бежала до тех пор, пока не обессилела. Она и узнала и не узнала целующихся. Конечно, не вид целующихся заставил её убежать в другую сторону – её ожгло чужое счастье. Она спасалась от собственных невесёлых дум, неотступно преследовавших её. Она тоже мечтала о чистой, большой любви. Необязательно же, чтобы любимый был каким-то особенным человеком. Она ведь тоже звёзд с неба не хватает, простая, скромная девушка. Но это не мешает ей любить всей душой. Раз полюбив, она не изменит своему любимому до конца жизни. Полюбив Баламира и услышав, что он встречается с другой, не выбросила его из своего сердца. Ей только хотелось взглянуть на счастливицу. Может, вправду, та более достойна любви, чем Шафика. Шафика была скромного мнения о своей наружности. Что может быть интересного в девушке, когда лицо усыпано веснушками, волосы огненно-рыжего цвета! Правда, многим нравились её ясные голубые глаза. Но зачем Шафике многие, когда любимый у неё один-единственный!

Увидев однажды Розалию – вместе с подругами та возвращалась из школы с маленьким портфельчиком в руке – Шафика ревнивым взглядом оглядела её с головы до ног: долговязая, сутулится, и ноги – не ноги, а неуклюжие колодки. Глаза кошачьи, зелёные. «Чем она могла прельстить Баламира?» – недоумевала девушка.

Шафика вначале ходила в больницу с Гульчирой или с Майей, но потом и одна стала навещать. И всякий раз, как надевала белый халат, у неё дрожали руки. Но Баламир был неприветлив. Посидев около него, Шафика уходила, так и не услышав тёплого слова. Она клялась себе, что больше ногой не ступит в больницу. «Какой позор! Какое унижение!.. Будто милостыню выпрашиваю». Но проходил день, и Шафика снова спешила в больницу, часами просиживала у койки Баламира, поправляла подушку, одеяло. Забыв свою девичью гордость, умоляюще спрашивала:

– Баламир, о чём ты всё задумываешься?

А Баламир, обхватив руками подушку, – он лежал обычно лицом вниз, рана была на спине, – молчал, уставившись в истёртую шляпку гвоздя или на щель в полу. Иногда Шафике нестерпимо хотелось погладить его по волосам, коснуться пожелтевших рук, но какая-то сила удерживала её.

Когда Шафика сказала, что арестовали Альберта, Баламир насмешливо улыбнулся.

– Зря. Я бы куда скорей свёл с ним счёты.

– Неужели ты всё это время думал о мести? – удивилась Шафика, широко раскрыв свои добрые глаза.

Баламир промолчал. Но однажды он спросил Шафику:

– А что на заводе говорят обо мне?

– Ждут, когда выздоровеешь и вернёшься на завод, – сказала Шафика, опустив голову.

– Нет, никогда я туда не вернусь, – хмуро пробасил Баламир.

– Зачем ты это говоришь, Баламир? – чуть слышно прошептала Шафика, готовая расплакаться.

Встретившись на следующий день с Погорельцевым, она слёзно стала умолять его уговорить Баламира остаться на заводе.

– Вас он послушается, Матвей Яковлич. Пожалуйста… В цеху ему