Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

разговаривать по телефону с отдалёнными районами. Она думала, что ей сразу дадут МТС. Но, накрывшись с головой пальто и приложив трубку к уху, она долго слушала, как телефонистки, сидевшие где-то в маленьких, заваленных снегом избушках, в десятках километров друг от друга, вызывали через одну станцию другую, потом через неё третью, четвёртую, и впервые ясно представила, как далеко был от неё Азат.

Некоторые промежуточные станции долго не отвечали, у телефонисток от крика срывался голос, они кого-то ругали, сердились. Иногда в трубке трещало, слышался гул зимнего ветра, врывалась музыка, включались чьи-то голоса, требующие в срочном порядке какие-то запчасти, а телефонистка в это время кричала: «Бибинур, Бибинур, почему молчишь? Заснула, что ли? Вот несчастье». Наконец Бибинур ответила и, в свою очередь, начала кричать: «Маруся, Маруся!» Её голос слышался ещё тише. Потом Маруся начала вызывать какую-то Алсу, а Алсу – Миляушу. Голоса уходили всё дальше.

Гульчире уже начало казаться, что в такую тёмную зимнюю ночь, в такую пургу – на дворе бушевали мартовские бураны – просто невозможно будет найти затерявшуюся где-то в бескрайних снежных просторах маленькую МТС.

Сердце её нетерпеливо забилось. Казалось, она вовсе не сидит под пальто в своей квартире, а пробивается сквозь снежную бурю вдоль телефонных проводов, разыскивая через телефонисток Азата.

Голос Азата звучал отчуждённо, казалось, издалека. Но, узнав, что говорит Гульчира, Азат сразу встрепенулся.

– Гульчира, это ты?.. Гульчира?!

Хотя Гульчира продолжала сидеть, укрывшись пальто, в полном мраке, от этого многократного повторения её имени на неё низвергался такой поток любви, что всё вокруг посветлело, будто над ней вдруг взошло майское солнце. Её слух уловил горячее дыхание Назирова. Гульчира заволновалась, хотела расспросить, как он там – жив, здоров, не болеет ли, но их разъединили. Пока далёкие девушки-телефонистки, отыскивая друг друга, налаживали связь, она слушала гул ветра в телефонных проводах, обрывки чьих-то разговоров. Наконец Гульчира снова услышала Назирова, заторопилась поскорее втолковать главное, – что ему надо хотя бы на день вырваться в Казань, что без него затормозилось в механическом цехе с осуществлением проекта.

– Гульчира, не волнуйся, приеду… – было единственное, что она уловила, и голос любимого снова потерялся в гудящем пространстве.

Она ещё немного посидела, держа телефонную трубку, снова и снова переживая всё сначала, и вдруг почувствовала, как её пронзила острая тоска оттого, что уже ушёл от неё весь этот радостный, волнующий таинственный мир, в котором она только что была. С этим чувством сердечной тоски она вошла в свою комнату, разделась, не включая света, и легла, уставившись сосредоточенным взглядом в какую-то точку на тёмном потолке. Она думала о девушках-связистках, чьи голоса слышала только что. Повидать бы этих связисток, поблагодарить их!..

– Апа, – тихонько позвала Нурия с кровати рядом. Не то она совсем не спала, не то её разбудил телефонный разговор. – Знаешь что, апа, я думаю об Азате-абы. Он стал мне нравиться…

– Разве? А что заставило тебя изменить своё прежнее мнение?

– То, что он уехал в деревню… – восторженно прошептала Нурия. – Я уверена, он не сбежит, как наш Ильмурза. Не такой он человек. А тебя, апа, мне просто жаль. Что же, ты теперь по телефону будешь любить Азата-абы?

– Глупышка, – сказала Гульчира не очень сердито. – Знай сверчок свой шесток – помалкивай.

– А мне нечего знать… У меня любимого нет…

– Так ли? Хочешь, чтобы я за тебя сказала?..

Нурия смутилась и поспешила переменить разговор.

– А тебе в деревню, Гульчира-апа, ни за что не поехать. Так мне кажется.

– Почему?

– Так… Там нет оперы, нет театра. Ты же без них не можешь жить.

– Нет, в деревню я поеду, Нурия. Это уже решено, – сказала тоном, не допускающим сомнения, Гульчира, хотя на самом деле ещё ничего не было решено.

– Решено и то, что сбежишь оттуда? – поддела сестру Нурия с приглушённым смешком.

Гульчира обиделась.

– Нурия, не дразни меня! Вставать неохота, поколотила бы тебя.

– Азата своего колоти. А на меня руки коротки.

Сёстры замолчали. Слышно было тиканье часов, свист ветра на улице вперемежку с ночными шумами большого города. Внезапно до слуха Нурии донеслось всхлипывание. Нурия спрыгнула на пол, подсела к сестре на краешек кровати, обнажёнными руками обняла Гульчиру за плечи. Та, закусив угол подушки, вся сотрясалась от рыданий.

– Апа, дорогая, я ведь шутя… Не надо, апа… – шептала Нурия. – Апа, дорогая, не плачь, не то и я расплачусь. Пойми, это была просто шутка… Я не могу забыть подлого поступка Ильмурзы… что он заставил мучаться отца и Иштугана-абы… Если тебе так хочется, поезжай… Плюнь на оперу, а самодеятельный театр и там будет.

Прижавшись мокрой щекой к обнажённому плечу Гульчиры, Нурия тихо плакала, поглаживая рукой волосы сестры.

Сквозь узорчатый слой льда на оконном стекле в комнату прокралась светлая лунная полоска. Теперь в комнате можно было разглядеть и зеркальный шифоньер, и бронзового беркута с распластанными крыльями, стоявшего на этажерке.

В соседней комнате проснулся один из малышей. Послышался мягкий ход коляски. По улице, сотрясая весь дом, медленно прошла тяжёлая грузовая машина, наверное, бензовоз.

Гульчира успокоилась, и Нурия опять запросила прощения.

– Эх, дурочка моя, разве от таких шпилек я плачу! – сказала Гульчира, обняв сестру.

– А почему же?

– Почему? Плачется, вот и плачу.

– Но что заставляет тебя плакать, апа? Что?

– Ступай, Нурия, ложись. Ещё простудишься, – сказала Гульчира, будто не слыша вопроса Нурии.

Но Нурия и не подумала переходить на свою кровать. Она скользнула к сестре под одеяло, обняла её за шею и шёпотом, точно в комнате был кроме них кто-то посторонний, спросила:

– Ну признайся, апа, дорогая, почему ты всё-таки плакала?

Гульчира засмеялась и обняла сестру.

– Дурочка ты, Нурия. Придёт время, сама всё узнаешь. Об этом не рассказывают.

На заводе Гульчира промолчала о своём телефонном разговоре с Назировым. Через два-три дня дела в механическом стали налаживаться. Гульчира уже раскаивалась, зачем зря взбудоражила Азата. Разве легко из такой дали добираться зимой до Казани.

«Если не приедет сегодня, завтра дам телеграмму, что может не приезжать», – решила она.

А Назиров был уже в Казани. С поезда он прямиком поспешил на завод. Буран, бушевавший несколько дней, стих. Ослепительно белый снег, на который ещё не успела осесть копоть из заводских труб, лежал на крышах, в садах, на ветвях деревьев. Кругом было разлито блаженное спокойствие. Назиров шёл, оглядываясь по сторонам, предвосхищая скорую встречу с Гульчирой, с друзьями, с заводом.

В проходной он протянул руку Айнулле.

– Ого, орёл прилетел? Насовсем?

– Нет, Айнулла-бабай, по делу только, – улыбнулся Назиров, догадавшись, на что намекал старый