Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Лицо старика чуть посветлело.

– Если только по делу – ладно. Не то вон сынок нашего Сулеймана, Мурза быстроногий, совсем сбежал. Ходит теперь посмешищем… Слышал, отдают его на суд народа… А товарищ Гаязов только что прошёл, наверное, в своём кабинете.

Весть об Ильмурзе огорчила Назирова. Значит, и Гульчире нелегко.

Парторг встал навстречу Назирову и, подведя его к свету, сказал:

– О-о… Эк тебя ветром обдуло… Ну, как дела? Устроился?

– Дела ничего, Зариф-абы. Живу у одной старушенции. В избе просторно, я да телёнок. – Назиров весело рассмеялся. – Скоро коза-борода должна объягниться. На ночь и её приводим в избу.

Гаязову понравился Назиров, его бодрый голос, смех. Видать, не струсил парень.

Он стал расспрашивать об МТС. Оказывается, станция хоть и большая, но запущенная. Тракторы ремонтируют прямо на снегу. То, что называется мастерской, скорее сарай или холодный хлев. Тракторный парк сильно потрёпан. Ремонт идёт очень медленно: не хватает запчастей, специалистов. Новый директор, кажется, человек инициативный. И у Назирова планы крупные. Словом, засучив рукава впряглись в работу.

– И завод, думаю, не откажет в помощи, – сказал с доверчивой улыбкой Назиров.

Гаязов подтвердил, что за этим дело не станет, и спросил, почему Назиров не интересуется реализацией своего проекта.

– Именно эта забота и привела меня сегодня в Казань, Зариф-абы. – На лицо Назирова набежало выражение озабоченности. – Слышал о неприятностях…

Тепло взглянув на этого светловолосого парня с расплывшимся, широким носом, Гаязов сказал:

– А я думал, ты по личному делу… Неприятности, естественно, бывают.

Гаязов взял телефонную трубку и попросил механический цех.

– Кто это? Привет, Аван Даутович. Гаязов. Тут один товарищ хочет с вами потолковать…

Он протянул трубку Назирову.

– Аван-абы, здравствуйте… – сказал он по-татарски. – Азат говорит… Уже и забыли разве? Назиров… Вот у товарища Гаязова сижу. Сейчас, сейчас, только пропуск выпишу.

Бросив трубку на рычаг, Назиров покачал головой, добродушно улыбаясь.

– Что, или не узнал?

– Вроде… Быстро, оказывается, забываются люди…

– Обижаться не надо… Авану Даутовичу порядком досталось поработать. И в семье у него… Ну, да ладно, об этом после. Хасан Шакирович болеет, покажемся Михаилу Михайловичу и пойдём в цех.

Как только Назиров ступил ногой на заводскую территорию, особенно с приближением к механическому цеху, волнение охватило всё его существо. Не будь с ним Гаязова, он не выдержал бы, побежал, – так рвался он душой к родному цеху.

Войдя, он снял шапку и несколько минут стоял у дверей. Да, это был цех, где Назиров так долго работал, с его привычным гулом и запахами, с его до боли знакомыми станками, с падающими из окон солнечными полосками, голубями и фонтанчиками, и в то же время это было нечто новое: он видел въяве рождённый его воображением проект. Стремительно переходя от станка к станку, наблюдая за потоком деталей, он пожимал руки радостно встречавшим его рабочим и почти каждого спрашивал:

– Ну как, идёт?

– Теперь пошло. Вначале сильно помучались.

Назиров не успел дойти до середины пролёта, как весть о его приезде облетела весь цех.

– Здравствуй, Азат Хайбуллович, – издали заулыбалась ему Надежда Николаевна. – Что, не стерпело сердце?

– Спасибо вам, большое спасибо, – сказал Назиров. – Здесь общей, коллективной работы больше, чем моей. Слышал, были у вас серьёзные неприятности.

– И сейчас не совсем с ними покончено. Хорошо сделал, что приехал. Надолго? – спросил Акчурин.

– Дня два-три пробуду.

– Очень рад. Нужно кое-что посмотреть вместе, посоветоваться.

– Ну, парень, задал ты нам хорошего жару, – сказал Сулейман, схватив руку Назирова и обеими руками тряся её. – Вон посмотри на Авана с Надеждой Николаевной. Еле на ногах стоят. А сам-то ты, – тьфу-тьфу, как бы не сглазить, – покруглел. Ну, как в деревне?

– Работы там больше здешнего, Сулейман-абзы.

– Га, смотрите на него, сразу своё ставит выше… – Сулейман-абзы настороженно глянул на него из-под густых бровей. – Надолго?

– Дня на два – на три.

– Ну, это ничего. Не то что некоторые молодчики – приедут и тут же задний ход дают.

– Если бы я дал задний ход, – полушутя бросил Назиров, – ты бы, Сулейман-абзы, первым отхлестал меня по щекам.

– Нет уж, браток, самому Сулейману больно наступили на пятки. Теперь и рта не откроешь…

– Ильмурза сбежал с целины. Тяжело оскорблён старик, – объяснил Аван Акчурин, когда отошли от станка Уразметова.

Обойдя цех, Акчурин, Надежда Николаевна и Назиров втроём поднялись в конторку.

После телефонного разговора с Гульчирой Назиров встревожился, всякие мысли пошли. «Может, никуда не годен?..» Теперь от его беспокойства и следа не осталось. Нет, он не обманывался, он видел трудности, те неожиданные препятствия, которые рождает только практика, но они его не пугали.

Скинув кожаное пальто, Назиров надел халат и бодро сказал Акчурину и Надежде Николаевне:

– Ладно, я целиком к вашим услугам.

5

Одиннадцатичасовой гудок стих уже давно. Они идут вдвоём, Гульчира и Азат, взявшись за руки, по пустынным слободским улицам, неповторимо красивым при свете полной луны и от только что выпавшего снега. Всё вокруг объято удивительной тишиной, в которой слышится лишь мерный, как биение сердца, стук копра, забивающего шпунты на строительстве порта.

На повороте посередине улицы показалась группа молодёжи. Гульчира тут же узнала гармониста. Это был Басыр. Он играл на гармонике с колокольчиками. Кто-то свистнул, кто-то пустился в пляс, кто-то запел под гармошку:

Герань душистую ты видишь на окне?

Понюхай, друг мой, – запах так хорош!

Средь листьев есть один цветок – он дорог мне,

Не рву его: он на тебя похож…

И все, подзадоривая танцора, подхватили дружно:

Тальник, тальник.

Пригнувшийся тальник!

Любимого увидеть сердце хочет

Хоть раз, хоть миг!..

Гульчира прижалась к Назирову, и, пока песня не стихла вдали, они молчали. «И у меня вот сердце разрывается», – подумала она.

– Ты не озябла? – спросил Назиров.

– Нет… Расскажи, как в деревне… Всё-всё, с самого начала. Мне всё интересно.

– Хорошо, – рассмеялся Назиров. – В вагоне мне, правда, приходило в голову, а вдруг встретит меня на станции какой-нибудь абзы с лошадкой, но всё же я надеялся на машину. Схожу. Мороз трескучий! Деревья, лошади – в инее. Дым жиденькой струйкой поднимается вверх. Солнце багровое, в туманном, радужном кольце. Снежок похрустывает. Я, конечно, в шляпе, полуботинки на мне, шёлковые носочки, кожаные перчатки. А от станции до МТС ни более ни менее – сто двадцать километров! Оглядываюсь по сторонам: никакой машины. Пока я стоял как в воду опущенный, подходит ко мне женщина, кругленькая, как свёкла, с маленькими живыми глазами, закутана