Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

зато люди хорошие, так бывает: Григорий Котовский вообще был бандитом с большой дороги, а теперь в учебниках его портрет красуется. Ребята тем временем обсуждали, что делать дальше. Серый рвался вывернуть карманы еще кому-нибудь. Корень звал проведать на Чешихе какую-то Аньку, у нее, мол, бешенство матки, и она никому не отказывает.

– Пойдешь? – криво усмехнувшись, спросил он меня.

– Не-а… – струхнул я.

– Правильно! Знаешь, какие у нее мандавошки? В кулак не помещаются.

Но тут в наш закуток заглянули три приблатненных мужика, у одного все руки в наколках, он нервно тасовал дрожащими пальцами засаленную колоду.

– А ну брысь отсюдава, шантрапа! – рыкнул псих.

– Погоди, Жор, – остановил его другой, всматриваясь в Сталина. – Санёк, ты, что ли?

– Ну, я…

– Подрос! Как братан?

– Чалится.

– Сколько же ему еще осталось?

– Лучше не считать.

– И то верно.

– Вы, пацаны, того, уступите место старшим… Надо!

– И побыстрей! – добавил татуированный, неуловимым движением доставая из уха карту, а на ней вместо обычных игральных картинок мелькнула голая женщина.

– Пошли! – приказал нам Сталин. – Без базара.

– То-то!

Когда отдавали пустые кружки тете Лене, следившей за тем, чтобы никто не унес домой казенную тару, она погрозила нам кривым пальцем, бормоча что-то про малолеток, которым еще титьку сосать, а не жигулевское лакать. Местность вокруг ларька как-то вдруг опустела, в окошечке появилась картонка с надписью «Пива нет».

– Успели. Повезло! – заметил Корень.

– А чем догонять будем? – насупился Сталин.

– Надо было у картежников призанять. Они бы тебе дали…

– Ага, и еще добавили бы, ёпт…

Мы вышли на пустынную Бакунинскую. Машин было мало, пешеходов тоже. Вдали зеленел кошачий глаз свободного такси. Днем будешь час стоять с поднятой рукой, как Ленин, – не дождешься. Порожний 22-й троллейбус только что отвалил от остановки и вразвалочку пополз к Электрозаводскому мосту, искря штангами по проводам. И тут мы буквально нос к носу столкнулись с Коровиным, возвращавшимся домой. Увидев нас, он попятился, бросился бежать, нырнул в подворотню, но Серый, оказавшийся спринтером, нагнал и подсек. Жестокий приемчик: одна нога цепляется за другую, и падение со всего маху неизбежно. Коровин покатился кубарем, и когда мы подоспели, бить его уже не стоило: он так приложился мордой об асфальт, что лоб сразу набух кровью. Но я все-таки, не дожидаясь приказа Сталина, с наслаждением пнул грабителя ногой в бок, да так, что мой враг утробно ахнул и захныкал.

– Смотри-ка, понравилось! – хихикнул Серый и поощрительно хлопнул меня по плечу.

– Вставай, чмо болотное! Ты все теперь понял? – сурово спросил Сталин.

– Понял, понял, – закивал тот, поднимаясь и отряхиваясь. – Не бейте!

– Деньги верни!

Коровин без возражений выгреб из карманов всю мелочь и протянул нам в дрожащей горсти.

– Больше нет… Правда… Честное слово… Гадом буду.

– Почему будешь? Гад ты и есть. Два раза, говоришь, бьешь? – и мой друг внезапным коротким ударом снова сбил его с ног.

– За что-о-о! – раззявился тот, роняя кровавые слюни.

– Второй раз по крышке гроба. Да? Еще раз Юрана тронешь – урою! Понял?

– Понял, понял, – заскулил Коровин, встал, мстительно глянул на меня и похромал восвояси.

– Крути педали, пока не дали! – крикнул ему вдогонку Серый.

У меня от этой дружеской заботы снова повлажнели, защипав, глаза, а грудь буквально расперло благодарностью. Пацаны тем временем пересчитали добытые деньги и в раздумье закурили. Я отказался от сигареты, соврав, будто у меня после гриппа еще ларингит не прошел.

– Слова ты какие умные знаешь! – ухмыльнулся Корень.

– Эх, …ть! – выругался Сталин, встряхнув на ладони мелочь. – Еще рублишко – и как раз на «Солнцедар» хватит…

– Рубль? У меня есть рубль! – воскликнул я, изнемогая от дружеского счастья.

– Где? Давай! Быстро! Чего же ты молчал? – встрепенулась троица.

– Дома…

– А-а-а… – разочаровались они.

– Я быстро, я сейчас!

– В восемь магазин закрывается.

– Успею!

– Ну смотри, за язык тебя никто не тянул.

– Одна нога здесь, другая там! – скомандовал Серый.

– Я сейчас… Не уходите!

– Тару прихвати! – крикнул вдогонку Сталин.

Ветер засвистал в ушах, я стремглав пересек на красный свет Бакунинскую улицу и помчался во весь дух по Балакиревскому переулку. Зазевавшаяся кошка, величаво вышедшая на вечернюю прогулку, едва успела выскочить из-под моих ног. Пробегая мимо темной школы, я с благодушным злорадством подумал, что никто, ни одна живая душа завтра, когда я приду на занятия, не догадается, как и с кем я провел сегодняшний вечер. Я теперь, как советский разведчик, умело прикидывающийся немецким офицером:

– Вы болван, Штюбинг!

Меня переполняло чувство бесшабашного торжества. Я отомстил! Отомстил! Костяшки кулака еще помнили тугой живот Батона, а нога – дышащие ребра Коровина. Я победил!

13. Юбилейный рубль

Я влетел в общежитие, чуть не сбив с ног Бареева-младшего, он выводил на прогулку свою молодую жену Нину, еще недавно носившую фамилию Мантулина. Свадьбу сыграли с бухты-барахты летом, а не осенью, как положено. Я был в ту пору с Батуриными на юге, соседи ушли в отпуска и разъехались по родным деревням – дел-то много: косить, полоть, окучивать, латать крыши, а там и грибы с ягодами приспеют, надо запасы на зиму делать, не покупать же на рынке, где граненый стакан черники – 15 копеек, а полуметровая низка сушеных белых грибов – целый рубль. Это ж никаких денег не хватит!

Пока жив был Жоржик, мы ездили в июле в Селищи, и он, едва занеся вещи в избу, озирался по сторонам, приговаривая: «так-так» или «эге-е», брал в руки молоток, вставлял в рот гвоздики (они торчали шляпками наружу, не мешая курить) и спрашивал нашу хозяйку, подругу своей деревенской юности:

– Шур, а Шур, где по весне текло?

– Да эвона! – показывала она сразу на несколько мест в потолке.

А вот Лида, лишенная летнего отпуска из-за районной конференции «От бережливости к рентабельности», на свадьбу все-таки попала, она долго наряжалась и даже, как насплетничала тетя Валя, плакала от нерешительности, выбирая платье. Тимофеич тоже был в Москве, отгуляв положенное еще в феврале в Хосте, у холодного Черного моря, когда волна дохлестывает аж до самого шоссе. Но отец на торжество принципиально не пошел, он терпеть не может Лёньку, называя его чмырём губастым и выпендрилой.

Столы накрыли в заводской столовой. Лида потом рассказывала, что мать невесты Тамара Викторовна, старший плановик завода, сидела над пустой тарелкой, не проронив ни слова, только вздыхала и катала хлебные шарики. А ее непьющий муж, бухгалтер Хладокомбината, после первого «Горько!» встал и ушел. Дело в том, что Нина, учась в торговом техникуме, встречалась с хорошим мальчиком из строительного института, что на