Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

в голове у него сама собою возникала навязчивая картинка, что-то вроде мимолетного сновидения, которые иногда видишь наяву: как он, переехав к Маше, работает в саду, тоже что-нибудь возит в тачке, обрезает или окучивает, накинув на плечи директорский «тулуп». И странное дело, хотя он по-прежнему допускал, что мог бы жить в Чекалине, о чем думал недавно, стоя на крыше, сердце его сводило ознобом – не от картины переезда или работы в саду, а именно от видения этого пальто, накинутого на плечи…

2

Их ежедневные встречи с Машей возобновились, и вместе с ними возобновилась их тайная жизнь на чердаке, но, хотя внешне в ней не произошло никаких изменений, Герман вдруг с удивлением обнаружил, что во всем этом уже не было прежней остроты. Нет, острота чувств была именно прежней, размолвка даже укрепила их (за себя, по крайней мере, он мог ручаться), но что-то важнейшее, летучее, еще вчера бывшее между ними, куда-то исчезло, испарилось. Во всякую минуту над ними словно нависала развалина их мечты, и обоим приходилось делать вид, что они этой развалины не замечают.

Маша бодрилась.

– Ну его, этот поход! Так даже лучше. И потом – крепость! Кто еще о ней позаботится кроме меня? Я ведь последняя хазарская принцесса! Без меня чекалинцы тут всё загадят, стены по камешку разберут. А ты… Ты будешь ко мне приезжать, – говорила она мнимо-непринужденным голосом, но глаза ее успевали юрко – и пытливо – скользнуть по его лицу. – Правда же будешь? Не всегда же у тебя раскопки. А я буду тебя ждать и ухаживать за крепостью, и так время коротать до встречи.

– Послушай, но я ведь и не отказываюсь, – отвечал Герман внушительно (не глядя, однако, ей в глаза). – Не отказываюсь от похода. Только год отсрочки.

– А я и не говорю, что отказываешься. Но потом, потом! Разве можно торопиться с такими вещами? Мы подрастем… Я закончу школу, а ты университет. А еще мы будем тренироваться… Конечно! – Маша смотрела на него с притворным возмущением. – Ты что думал – вот так меня взять без подготовки? Еще чего!

Герман понимал, чего Маше, в ее шестнадцать лет, стоили эти приподнятые речи – после недавних-то мечтаний. Но он и сам был невесел. Во всем, что происходило между ними и что еще недавно доставляло ему такую чистую, беспримесную радость – и в поцелуях, и в словах, – теперь чувствовался горький привкус. Даже у нежностей в темноте (а были, конечно, и нежности) – и у тех горький привкус… Кроме того, ему не давал покоя упрек, брошенный ею тогда, в день ссоры на чердаке: что все его разговоры о Великом походе – только слова. Упрек этот был – как брошенный в воду камень, всколыхнувший со дна его души старую черную муть. В нем снова ожили сомнения в своих силах, давняя, пугающая мысль о том, что он не способен ни на что великое. И потом… Ему, видите ли, недостаточно было просто спать с Машей. Ему, видите ли, нужно было, чтобы она верила в него, как верила еще неделю-другую назад. Он к этой вере привык, остро в ней нуждался и уже не хотел представить без нее дальнейшее.

«Ты хочешь преклонения, – упрекал его внутренний голос. – Смирись».

«Да, я хочу преклонения! – с вызовом отвечал Герман. – Любой мужчина этого хочет. Вранье, что мужчины и женщины любят одинаково».

«В таком случае ты – сексист!»

«Ох, надо же…»

«Ладно, сексиста отставим. Ты горделивец!»

«Может быть…»

Круги его сомнений зыбко и тревожно расходились вокруг. И вот уже казалось Герману, что не только он сам, но и весь остальной мир усомнился в нем, что предметы смотрят враждебно, солнце светит неласково, а Маша уже не столько любит, сколько жалеет его, и что недалек тот час, когда она впервые осторожно высвободится из его объятий… Чувство было такое, будто он расторг какой-то важный договор с миром, договор, о существовании которого он не подозревал, но на котором держалось многое, очень многое в его жизни.

Ната, еще вчера смотревшая на него благожелательно, теперь поглядывала с хитрецою. Взгляд ее словно говорил при встрече: «Что, все-таки провел девочку? А я ведь тебе говорила – обидишь… Помнишь, про яму-то?» Ничего такого Ната, конечно, не думала, но того и не нужно было: в эти дни осуждение мерещилось Герману даже там, где его было труднее всего заподозрить.

Он видел его даже в глазах соседского кота, своего старого знакомца, которого еще с конца августа часто встречал в машином переулке. Этот кот, воплощение наглости и самодовольства, крупный, утопающий в собственном пуху, белый с черными и рыжими подпалинами, вечерами обычно полеживал у себя на заборе, напротив машиного, лениво созерцая пустынную улицу. На Германа он и раньше смотрел без особой почтительности, а тут вдруг в глазах его, маленьких, огнисто-желтых, тоже как будто появилась враждебность, этакое высочайшее монаршее презрение. Как-то раз, выходя от Маши, Герман не выдержал, надвинулся на кота:

– Ну что?! Сам-то вон, скольких кошек охмурил!

Сдвинул брови, замахнулся притворно. Но тот смотрел, не мигая, и только напрягся всем телом и забил хвостом, очевидно, не считая такую угрозу достаточной причиной для бегства. Уязвленный его бесстрашием, Герман хотел замахнуться сильнее, но передумал, отмахнулся устало и зашагал прочь по улице, пиная сырую, слежавшуюся листву.

Глава 11

Эфир

1

Ожидание конца экспедиции сейчас, ближе к ее исходу, достигло у всех уже того предела, когда малейшее упоминание о доме вызывало почти страдание; разговоров о нем избегали, как избегают разговоров о покойнике. По утрам, высыпая наружу к тарахтящему «Археобусу», и вечером, после ужина, выходя проветриться во двор, мужики всё чаще посматривали на север, туда, где лежал скрытый за облачной грядою Салтовский кряж. Днем, выезжая на шурфы, они подбирались к нему всё ближе, и иногда он проступал вдали сквозь завесу, серо-зеленый, призрачный, пока еще невысоко обозначенный над линией горизонта. Там, у его подножия, им предстояло в последний раз воткнуть в землю лопаты, и встречи с ним ждали с легким замиранием в груди, как, должно быть, раньше мореплаватели ждали встречи с сушей.

Но, как ни странно, именно сейчас, когда экспедиция приближалась к концу, всеми овладело чувство, что этот конец никогда не наступит. Препятствия, постоянно возникавшие у них на пути и значительно (по расчетам Бобышева, на целый месяц) отдалившие их возвращение домой, породили в них глубокое недоверие к завтрашнему дню, к самому пространству, чреватому новыми