Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Капиталисты? – шевельнулся Табунщиков.

– Не обязательно. Но и они тоже. Говорю же – не знаю, как сказать. Тут шире, чем капиталисты, тут какая-то особая порода людей. Или раса, что ли, черт его знает… Ну ведь ясно же, что те, которые наверху, они отличаются от нас. Качественно. Потроха у них иначе устроены. И вот, когда-то же они победили, потеснили нас на обочину. Нас много, нас миллионы, а у власти они.

Его слова живительно подействовали на команду. Послышались шорохи и сопение, воздух колыхнулся от винных паров.

– Те, которые в Москве, что ли? – пьяно вопросил Юра.

– Да нет же… Ты шире, выше бери! Глобальнее.

– В Нью-Йорке? – подсказал Володя.

– Не в Нью-Йорке. Хотя и там тоже, конечно, – Бобышев все цеплялся за какую-то мысль, но та ворочалась, не поддавалась. – А вообще… На планете.

Он описал ракетницей дугу в воздухе, как бы пытаясь очертить ею земной шар.

– А я тебе скажу, почему они победили, – громко и даже как-то зло объявил Жеребилов. – Потому что мы лежим тут и пьем, вот почему!

Со вчерашнего дня он был особенно мрачен и часто раздражался без всякого повода. Звонила жена и сообщила, что прихворнула младшая дочка, Танечка, отчего Жеребилов, и без того не находивший себе места, еще острее затосковал по дому.

– А я думаю, мы пьем, потому что они победили, – возразил Юра.

– Ха! – Бобышев расхохотался. – А ведь это мысль!

– Гляди-ка, Юрка, а ты иногда бываешь не дурак, – одобрил Табунщиков.

– Я никогда не дурак, – важно заметил Юра.

– Нет, ты мне все-таки скажи, – Табунщиков приподнялся на локте. – Кто такие эти «они»? Политики? Бюрократы? Держатели крупного капитала? Продажная интеллигенция, которая ноль и безвкусицу проповедует? Тут ведь нельзя в одну кучу валить.

– В том-то и дело, дядя Саша! – Бобышев в каком-то пьяном восторге воззрился на него. – В том-то и дело, что не только можно, но по-другому просто не получается! Их не отодрать одного от другого! Они как ириски слипшиеся в коробке – за одну потянешь, всю кучу сразу и вытянешь. И заметь, я тебе объяснить толком не мог, кто они, а ты их всех сразу и перечислил. Только для них какое-то особое слово нужно, общее, собирательное. И вот, их горстка, они наверху, а нас миллионы, и мы их своими макушками подпираем.

– Хм… – Табунщиков сделал глоток и добавил сурово: – А еще судьи и полицаи… И медиа-короли…

– Вот-вот, и этих туда же. Всех в одну коробку. Пускай у нас рядышком сидят.

Бобышев подлил себе из бутыли и продолжил:

– Нет, ты пойми, я сейчас не про справедливость говорю. Это глупый разговор, жалкий. Про это на каждой кухне двадцать четыре часа говорят, нечего тут прибавить. Я глубже понять хочу. Это ж антропология вроде как. В смысле, есть на планете две расы, и вот одна совсем маленькая, на кончике ножа помещается, а другая огромная – несть ей числа. Но только та, что на кончике ножа, всегда почему-то наверху. Тут если бы трусость массы, глупость ее – тогда понятно. Сильные правят слабыми. Но это не так! Мы своими руками каналы роем, мы в окопах сидим, слабыми и трусливыми нас не назовешь. Да и глупыми тоже – сколько в народе своих Сократов. Но результат все равно тот же. Мы внизу, они наверху. И после всякого бунта, когда масса эту горстку свергает, годик пройдет, много если два, и все опять на круги своя возвращается. Мы внизу, они наверху. Почему так?

– Должен же кто-то быть наверху, – сказал Юра.

– А я согласен с Андреем, – вставил Володя. – Наверх действительно всегда выбивается особая порода людей. Чуждая дхармы.

– Дхармы! – криво усмехнулся Табунщиков.

– Да потому что они на материю поставили, – вдруг тяжело, по-апостольски, изрек Жеребилов. – Поставили и не проиграли!

Все разом повернулись к нему.

– Потому что основали свое общество на принципе «здесь и сейчас»! Для них нет никакого «потом», нет воздаяния! – продолжал рокотать Жеребилов. – Совесть, Бога, тот свет – всё отвергли. Высшее, идеал – как хочешь зови… Оттого их наверх всегда и выталкивает, как дерьмо в проруби. Идеалист, даже плохонький, сто раз подумает – предавать ли другого, брать ему лишнюю копейку с ближнего или воздержаться. Оттого вечно мешкает и внизу остается. Ему ведь сразу и к Боженьке хочется, и тут без хлебушка не остаться. А эти – нет, не подумают. Эти еще усомнятся, не слишком ли слабо подставили, нельзя ли еще копеечку сверху накинуть. Идеалист ставку на дух делает, на совесть, а материалист на материю ставит, оттого она всегда на его стороне. Тот, кто в совесть или в тот свет уверовал, тот себя здесь обкрадывает. Хочешь наверх – откажись от совести, союз с материей заключи, и она тебе подсобит.

– Как материалист – категорически не согласен! – заявил Табунщиков, хотя слушал его с большим интересом.

– Да ну, не смеши, – отмахнулся Жеребилов. – Ваши – идеалисты еще больше нашего. Рай они на земле захотели построить! Конечно идеалисты.

– Ты, Василий Тарасович, рая земного не трожь, – надулся Табунщиков. – Это дело сугубое, тут, Маркса не читамши, соваться не следует.

Все долго молчали, слушая предсмертный треск догорающего полена в печи. Ум-ум-ум – с гулким звуком заговорила бутыль: это Юра, балансируя на локте, разливал по кружкам вино. И снова всё стихло, и беззвучно летела в форточку звездная пыль, смешанная с прахом садов и остывающих улиц.

– Победим ли мы когда-нибудь?.. – спросил задумчиво-неподвижный, весь налитый тишиною Бобышев.

И снова всем показалось, что вопрос исходил не совсем от него, а откуда-то из недр его тела. Глаза его чему-то зорко улыбались в темноте. Рука с пистолетом покоилась на груди, и только большой палец ласково поглаживал рубчатый край курка.

– А может, и хорошо, что мы не наверху? – предположил Володя. – Вот мы ценим всё это – звезды эти в окне, вино и огонь в печке, и что ночь такая тихая, бестрепетная – всей кожей ее ощущаешь!.. А так – чем мы стали бы, окажись где-нибудь повыше? Неужто не растеряли бы всего этого? Наверное растеряли бы. И потом, с теми, которые наверху, мы всегда в борьбе и так вроде правыми себя ощущаем. И даже праведными иногда. А разве это чувство не важное само по себе?

– Ну, ты это кончай, Володька! – возмутился Табунщиков. – С такими мыслями мы никогда ничего не изменим, а только и будем – звездами любоваться! А путь к победе указан давно, и путь этот – социалистическая революция!

Он