Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Керамику и кости нужно было мыть, остальное аккуратно очищать от земли мягкой щеткой, затем сортировать и зарисовывать для отчета. Самой интересной находкой было пока маленькое костяное пряслице – округлая шлифованная пластина с отверстием посредине.

Табунщиков придирчиво осматривал экспонаты.

– И зачем, спрашивается, ковырялись? – сокрушался он, напыжив брови. – Хоть бы одну монетку золотую нашли! Хоть бы камешек какой драгоценный!

– Для науки это во сто крат важнее твоих монеток, – строго заметил Бобышев, высыпая керамику из мешка. – А золото, вон – пусть чекалинские ищут.

– Какая наука, Алексеич? Это ж мусор! Мусор обыкновенный. Хазары нагадили, а мы собираем. Эту дрянь в музее на полку никто не положит – постесняются.

– Мусор, говоришь…

Бобышев зачерпнул из кучи красноватый черепок с белыми вкраплениями, хорошо заметными на сколе, и потряс им в воздухе.

– Да я тебе по одному этому кусочку докажу, например, что поселенцы наши с греками торговали! Потому что здесь такой керамики отродясь быть не могло! Так, по крупице, наши знания о прошлом расширяются. Наука – это сито, вернее, много сит. Сначала самое крупное просеиваем, потом помельче, и так постепенно до самых атомов добираемся…

– А есть они, атомы-то?

– Э, спроси чего полегче…

А Герман тем временем садился где-нибудь во дворе и зарисовывал орнамент с отбитого венчика розовой салтовской амфоры или продолговатый голыш, приспособленный поселенцами под лощило; работал он неторопливо и с удовольствием, наслаждаясь погодой и рисунком, в эти дни особенно хорошо ему удававшимся. Стояла та первая, еще приятная осенняя прохлада, которую чувствуешь, только побыв минуту-другую в тени, а чуть выйдешь на солнце – и снова прихватывает теплом. Приходил Жеребилов с болгаркой и шлифовальным кругом, устраивался точить лопаты на солнышке у сарая, неслышно возникал за спиною Володя, украдкой глазел на рисунок, неподалеку, у ворот, копался в чреве фургона неутомимый труженик Юра…

Снова погрузившись в эту привычную трудовую жизнь, с ее простыми радостями, жизнь, проникнутую духом общности и товарищества, которого нисколько не умаляла ни склочность Табунщикова, ни тяжеловесная мрачность Жеребилова, Герман подумал, что и не нужно ему никогда вырываться из этого мира. Великий поход – прекрасная и дерзновенная мечта, и он всегда будет гордиться ею, но лучше ему все-таки твердо стоять ногами на земле. Он будет и дальше ездить вот так по раскопкам и доставать из земли древние черепки, будет греться вечерами у костра, слушая завывания ветра в степи, и терпеливо сносить многие испытания, стараясь больше узнать о тех, кто прошел через нее тысячелетия назад, и ничего лучшего ему не нужно. Да, это довольно скромная жизнь, не сулящая ему великих свершений, но это его жизнь, и вряд ли он годится для какой-нибудь другой.

И вообще, может быть, Великий поход – не такая уж хорошая идея. Человечество давно отказалось от кочевой жизни: значит, был в ней какой-то онтологический изъян, нечто такое, уже неведомое нам, что заставило народы одуматься и прекратить свое бесконечное блуждание по земле. Не зря ведь они выбрали оседлую. Кочевники проиграли свою битву за место в истории. Они навсегда сошли со сцены и хороши теперь лишь на страницах книг да в виде этнографической диковинки, сохранившейся, на потребу туристам, в далекой монгольской глуши. Вот и нечего им возвращаться.

8

А между тем экспедиция все ближе подвигалась к своему концу. В первый день октября, отмеченный, как бы в знак столь важного события, внезапным похолоданием, работа в Красном логе была наконец завершена. После обеда, перед засыпкой последних шурфов, Бобышев нанес на карту приблизительный контур поселения: оно имело форму сильно вытянутой равнобокой трапеции, стиснутой между холмом и балкой. Своим широким основанием трапеция упиралась в реку, а узким – в далекую излучину балки, опушенную зарослями бересклета.

С первого дня команда стремилась поскорее закончить эту неурочную работу, но когда она, наконец, была близка к завершению, руки и ноги у всех как будто отяжелели. Медленно, словно через силу, кидали они последние комья земли и так же медленно тащились к фургону, взвалив на себя собранный с поля инструмент. Последним брел молчаливый Бобышев, на плече у которого покачивались тренога и оранжевый ящик с нивелиром.

Когда дверцы захлопнулись и «Археобус» с натугой, будто отлипая, двинулся в сторону грунтовки, все шестеро, устало обмякнув на своих местах, с печальной серьезностью глядели в окно, на ставшую им столь привычной низину у реки. Мимо проплывали холмики отвалов, напоминающие огромные муравьиные кучи; между ними змеились в траве следы от уазовских колес, старые, уже зарастающие, и совсем свежие, оставленные утром. Пройдут месяцы – природа зарастит и это: просядут и порастут бурьяном отвалы, затянутся дырки от пикетов, сгниют и будут съедены червями остатки полуденных трапез. Оглядываясь назад, мужики, конечно, не могли не почувствовать сходства и все разом, как это иногда бывает, подумали о тех, чья жизнь и чьи следы изгладились с этой земли, как предстояло изгладиться их собственным. И – вероятно, в первый и последний раз – до мурашек прочувствовали их судьбу.

Теперь им открывался путь на север, в сторону Салтовского кряжа. По плану последние шурфы они должны были заложить у самого подножия гряды. Герману, который по-прежнему, несмотря на свое отречение от Похода, испытывал к кряжу неясное притяжение, уже мерещились его лесистые распадки, его острые меловые скалы и тенистые ложбины, где им предстояло останавливаться. И сердце его, все еще стиснутое здешней, чекалинской тоской, радостно взыграло в предвкушении этой встречи.

«Салтовский кряж… – подумал он, сладко поежившись у окна. – Гряда, возникшая на заре мироздания… И всё вокруг чудо, и всё манит, и нет этим чудесам конца. Зачем мне Великий поход?»

9

Герман обещал себе, что больше не станет ходить к машиному дому, но прошел день, прошел другой, и он не выдержал. Колеблясь, он долго спорил с собой (струхнувший внутренний голос отчаянно пытался удержать его от этого поступка), а вечером, вернувшись в Чекалин, окончательно отбросил сомнения. Но странное дело: промаявшись половину дня и уже понимая, что сдается, он не испытывал ни малейшего стыда за свою слабость. Напротив – щекочущее чувство освобождения и радости оттого, что может снова увидеться с Машей, пусть даже и такой, нелегкой для его самолюбия ценой.

В этот раз он не стал плескаться над раковиной, как все последние дни, а вскипятил воды и принял душ, несмотря на ледяной сквозняк, пронизывающий кабинку. Затем долго и нервно причесывался перед зеркалом, пытаясь пригладить непослушные вихры (волосы, давно не бывавшие в парикмахерской, сильно отросли за время экспедиции), и, уже обутый, дважды