Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

сбегал по ступенькам и возвращался назад, проверяя, не забыл ли чего – хотя забывать было, в общем-то, нечего. А когда, раздумав лезть через дыру в заборе, наконец распахнул калитку, вздрогнул от радостного испуга…

Снаружи, обмирая от встречного волнения, стояла Маша.

Постучать она не успела – только поднесла к калитке боязливо сложенный кулачок. На ней было голубоватое платье, но не то, не школьное, а легкое шифоновое, длинное, ниже колена, немного ее взрослившее. За спиной у нее садилось солнце, и волосы, выбившиеся из прически, светились так, будто над головой у Маши стоял легчайший золотой дым. Вся улица позади нее тонула в точно таком же дыму, только более прозрачном, призрачном, и ослепительно-ярко горела на кусте сирени большая, прорванная в нескольких местах паутина без паука.

От радости у Германа перехватило дыхание и дурацкое, едва не произнесенное «привет» застыло у него в глотке. Но в ту же секунду в нем шевельнулось чувство вины, тяготившее его со дня их объяснения у калитки, и разом вспомнились все те неловкие оправдательные слова, которые он придумывал вечерами, в ожидании этой встречи. Но Маша сама смотрела на него виновато.

– А ты все равно приходи, ладно? – сказала она, робко заглядывая ему в глаза. – Пусть и без похода. Все равно приходи, потому что куда же я теперь без тебя…

Голос ее слегка оступился, и она что-то поискала глазами у ног.

– Я все равно хочу провести это время с тобой, пока ты не уехал, – сдержавшись, добавила она твердо. – А поход будет когда-нибудь… потом. Пусть и только разговоры про поход – это уже очень и очень много.

Герман подождал, не будет ли сказано что-то еще (а внутри между тем срывалось и подскакивало сердце). Он почти не верил, что победа дается ему так легко.

– Ладно, – сказал он, стараясь не выдать волнения, и, шагнув навстречу, поцеловал ее в мягкие, уступчивые губы.

Глава 9

Почему они победили?

1

После бесславного поражения, понесенного под стенами бабкиного дома, кладоискатели больше не появлялись, но, однажды возникнув, зловещая тень угрозы продолжала нависать над его постояльцами. Каждый день, проезжая по улицам, они ловили на себе недружелюбные взгляды прохожих, слышали и выкрики в свой адрес, не всегда разборчивые, но отчетливо враждебные. Иногда среди ночи что-то громко ударялось в ставню и по улице, удаляясь, тотчас грохотали поспешные, трусливые, спотыкающиеся шаги. На воротах постоянно появлялись матерные надписи и туманные угрозы, тоже трусливые, кривые, второпях нацарапанные мелом или кирпичом; по утрам перед выездом Юра, чертыхаясь, старательно затирал их тряпкой. Во всем этом, конечно, было мало приятного. Да еще, как назло, в соседней деревне сожгли дом какого-то богача, и ночи теперь припахивали гарью, и чу́ток сделался сон, легко нарушаемый, несмотря на усталость, малейшим шорохом в саду.

Были у команды и другие причины для беспокойства. После недолгой заминки к ним начал наведываться немой, который с неожиданной готовностью и даже рвением принял на себя предложенную шефом роль информатора. Он приходил вечерами, в глубоких потемках, не желая, чтобы кто-то проведал о его тайных сношениях с археологами, и сообщал о себе, кинув мелкий камешек в окно. Рассказывал он много и охотно, бросая вокруг подобострастные взгляды и робко потаскивая из вазочки печенье. Вообще, он как-то вдруг привязался к команде и явно был рад услужить, хотя ни в ком не встречал особого расположения, исключая разве что Володю, который как мог переводил его путаные речи. Быть может, его подкупало, что здесь его никто не шпынял, как это делали, сплошь да рядом, жестокосердные земляки.

Сведения, который он приносил, были довольно противоречивы. С одной стороны, он улыбался и тряс головой, уверяя, что кладоискатели притихли и нападать больше не собираются: дескать, первый раз их достаточно научил. С другой – здесь лицо его принимало беспокойное выражение – мужики пусть и не слишком громко, но роптали, а некоторые так даже и горели желанием поквитаться. Роптали вместе с ними и те, кто в нападении не участвовал, да и к хазарскому кладу был непричастен: как и предчувствовала команда, многие чекалинцы, услышав о драке, не на шутку обиделись за своих. Недовольные собирались у какой-то Георгиевны, самогонщицы, и там, за стаканчиком, изливали свой гнев, поколачивая стол тщедушными кулаками (он и это показывал, в лицах, и даже с некоторым пародийным талантом). Немого на эти собрания не пускали, но от других он знал, что ничего серьезного там пока не обсуждалось (здесь губы его снова складывались в успокоительную улыбку). О малейшей опасности он обещал докладывать своевременно и уходил, стащив из вазочки последнее печенье.

На команду эти вести произвели гнетущее впечатление. Первым желанием Бобышева было убраться из Чекалина и приискать жилье где-нибудь поблизости, например в Софьино. Целый день он ходил мрачный, как бочонок с порохом, и на все вопросы отвечал каким-то мычанием, не размыкая челюстей. Но потом, очевидно, в нем сказалось военное прошлое, и он запальчиво бросил, глянув в окно:

– Хрен им! Больше времени потеряем на поиски. Сейчас везде одно и то же…

Отвергнув малодушную мысль о бегстве, он вернулся к своей первоначальной идее: выставлять на ночь караул. Идея эта не всем пришлась по вкусу, но возражать никто не решился. Сменяться договорились через каждый час, с двенадцати до шести – позже, с наступлением рассвета, нападение было маловероятно.

Пошуршав в бардачке «Археобуса», Бобышев достал из-под груды хлама и тряпок старый сигнальный пистолет и десяток патронов к нему. Пистолет этот, с облезлыми накладками на рукояти, был не конторский, а его собственный и давно уже кочевал с ним по экспедициям – так сказать, на всякий пожарный. Не один год ракетница пролежала в бардачке без дела, так что Бобышев, наконец, забыл о ней и не вспомнил даже тогда, когда в ней возникла необходимость: во время нападения неизвестных в лесу и недавней атаки кладоискателей; теперь же, вспомнив, откопал и представил на всеобщее обозрение. Судя по той храбрости, которую до сей поры демонстрировали чекалинцы, этого было достаточно, чтобы разогнать даже и многократно больший их отряд.

2

Впрочем, так получилось, что первая ночная вахта вопреки ожиданию потекла совсем не тем правильным, посменным порядком, который был оговорен накануне. Больше того: то ли по извечной русской склонности ничего не принимать всерьез, даже опасность, то ли потому, что после двухмесячных мытарств всех вдруг одолели апатия и усталость, вахта эта, проходившая в отсутствие Германа, приняла беспечный и даже отчасти легкомысленный характер –