Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

всяком случае, не были их единственной целью; прежде чем направиться к заповеднику, Герман – обычно после недолгих колебаний – сначала сворачивал к машиному дому. Поступая так, он рисковал потерять лицо, ведь пройти там случайно было никак нельзя: переулок, где стоял ее дом, представлял собою аппендикс или, вернее, рукав другой, более широкой и длинной улицы, и никто, кроме жильцов, там обычно не ходил. Он понимал, что выдает себя, что, встретившись с Машей или Натой, сгорит от стыда, но ничего не мог сделать – ноги сами несли его туда. Напустив на себя непринужденный вид и при этом мучительно сознавая фальшивость своего лица и походки, он проходил вдоль забора и украдкой поглядывал на окна и крыльцо, прислушивался к тишине сада, в эти часы обычно пустовавшего. Скользя по двору глазами, он испытывал чувство нежной приязни и одновременно зависти к предметам, которые видел там, даже к коврикам, до сих пор висевшим на бельевой веревке, ибо все они были причастны к Маше – причастны, но не отвергнуты, как он. Каждый раз, желая продлить эту минуту, Герман все медленнее проходил вдоль забора, огибал участок с другой стороны, страдал, чувствуя нелепость своего положения, и все равно не решался уйти. Дошло наконец до того, что однажды он целую четверть часа простоял на углу участка, где мог быть не так заметен – сам не зная, для чего… Свет в доме нигде не горел и никого не было видно в окнах, только раз во втором этаже как будто слегка шевельнулась полупрозрачная занавеска. Это постыдное стояние под окнами, вероятно, повторилось бы еще не однажды и точно закончилось бы чем-нибудь не слишком приятным для его самолюбия, если бы случай не заставил его одуматься. В тот раз, уже выходя из машиного проулка, Герман встретил шкета. Он шел по улице неторопливой, фланирующей походкой, сунув руки в карманы своих просторных охотничьих брюк. Увидев Германа, шкет сначала удивился, а потом (конечно, мигом смекнув, откуда тот идет) посмотрел на него спокойно и насмешливо и, только поравнявшись с ним, нехотя отвел глаза. Герману показалось даже, что на губах его скользнула победная улыбка. Знал ли он? Или только догадывался, внимая слухам? Как бы то ни было, встреча с ним отрезвила Германа. С того вечера, не желая увидеть эту улыбку снова – на лице шкета или кого-нибудь еще, – он перестал ходить к директорскому дому.

6

А потом – это произошло как-то само собой, незаметно – Герман начал успокаиваться. Перестав видеться с Машей, он стал проводить больше времени с мужиками, и возвращение в этот мужской, понятный ему мир подействовало на него целительно.

В первый раз он почувствовал это на третий день своего отлучения, когда, скучая бездельем, помогал Юре чистить картошку к обеду. Они сидели на кухне, над железным ведром, полным здоровенных, с кулак, шишковатых клубней, кое-как отмытых в ледяной колодезной воде. Озорно пошевеливая усами, Юра тихо рассказывал ему армейскую байку, в которой упоминались казарма, злой старшина и чьи-то украденные портки, бывшие причиной многих забавных неурядиц, глаза его, в защепе мелких морщин, добродушно светились, и Герману, который байки не слушал, вдруг стало уютно на душе – от этого неторопливого стариковского рассказа, перемежавшегося фыркающим смешком, от этой вьющейся под ножом кожуры, мягко падающей на расстеленную газету, от тихого стука в раковине, где, набухая свинцовой каплей, подтекал цилиндрический носик рукомойника. Все окна и двери на их половине были открыты, ветер вздымал занавески, которые, не успев опасть, надувались снова, в комнате шумно толклись, о чем-то беззлобно споря, мужики. Была днёвка: банно-прачечный день, устроенный шефом «по многочисленным просьбам трудящихся». В доме стоял запах хозяйственного мыла, «Белизны» и еще какой-то дешевой гадости, используемой для стирки – резкий, неженственный запах, без всяких там ванильных отдушек. Стирали по очереди, в глубоком тазу, поставленном для удобства на табурет, пыхтели, отдуваясь с натуги, чавкали бельем в синей мутноватой водице. Нет, не так стирают женщины: лица мужиков были суровы, шеи напряжены – с таким усилием топят щенков и свежуют медведей, собственноручно зарезанных на охоте. В окна врывались воробьиный щебет и солнце, много солнца, а еще запахи нагретых трав, плывущие с огорода…

В жизни каждого человека бывают минуты как бы внезапного прозрения, когда с органов чувств и самого восприятия, затуманенного привычкой, словно срывают какую-то пелену, и радовать – и удивлять – вдруг начинают самые обыкновенные вещи: цвет и очертания предметов в комнате, в которой прожил много лет, шероховатость обивки любимого кресла, заурядные звуки, вроде гула проспекта за окном, лица и голоса домочадцев… Вот и с Германом случилось что-то подобное, и разом отхлынула печаль, и обнажились блестящие камешки смысла на берегу. Он вдруг снова почувствовал себя частью мужского братства, крепче которого нет на свете, и в этом древнем чувстве товарищества, общности с другими нашел свое первое утешение. Братство это грубовато и неотесанно (вот оно шмыгает носом над стиркой и бранится за очередь у таза, пока шкворчит, подгорая, картошка в забытой сковороде), но оно всегда разделит с тобой твои печали и, какая бы чаща перед вами ни встала, прорубит через нее путь, а не прорубит, так просто растолкает медвежьими своими боками колючий непролазный кустарник; и в этом сознании, быть может – вернейшее средство от одиночества.

После обеда Герман вышел во двор, прижимая к себе влажный ком, и увидел на веревке в саду сохнущее белье всех сортов и размеров. И так забавно было угадывать: вот те кальсоны с завязками наверняка жеребиловские, эти красные в горошек, семейные, конечно, Табунщикова (у коммуниста и трусы должны быть красные), а вот те синие, поджарые, с застежкой-молнией, похожие на плавки – Бобышева (но все перепутал: синие принадлежали Володе, кальсоны Табунщикову, а красные Жеребилову). А еще – дюжины три носков, да таких, что хоть на выставку вези: все до единого с дырками, многие штопаны многократно, и почему-то один (один!) – женский, темно-синий, в нежную розовую полоску. Отыскав на веревке несколько свободных прищепок (деревянных, с тугими, чуть заржавленными пружинами – такие только в деревне и найдешь), он раздвинул ряды и повесил свои тряпицы, словно щит и поножи – среди чужих, покрытых бранной славой доспехов.

7

Прохладными ясными вечерами Герман помогал Бобышеву разбирать «сокровища», найденные в Красном логе. Расстелив на полу большие листы картона, тот раскладывал на них битую керамику, кости животных, куски шлака и печной обмазки, фрагменты сырцового кирпича, мелкие, неопознаваемые от ржавчины части железных предметов.