Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Началось всё с того, что вечером, после ужина, Табунщиков, производивший раскопки в платяном шкафу, сделал неожиданную находку. С тех пор как Вера Богдановна предложила ему пользоваться гардеробом покойного мужа, он иногда заглядывал в этот шкаф и кое-что оттуда потаскивал, ибо изрядно поизносился за время экспедиции. Этой практике он не изменил и после того, как рассорился с Верой Богдановной, и не находил в том ничего зазорного. Так, например, намедни он турнул из шкафа совершенно новую фуфаечку, теплую, шерстяную, с высоким горлом, и теперь с улыбкой замирал на шурфах, чувствуя, как она греет его косточки. По мере своего сближения с покойником (ибо ношение чужой одежды тоже есть форма близости) Табунщиков становился все менее брезглив. В этот раз он надеялся разжиться в шкафу какими-нибудь подштанниками, поскольку его собственные, прохудившиеся и желтые в паху, приняли вид уже неприличный, если не шутовской. Однако добраться до агрономовских подштанников ему помешало нечто гораздо более достойное внимания. Копаясь в нижнем отделении шкафа, пропахшего нафталином, он вдруг наткнулся на твердый и массивный предмет, завернутый в старый свитер. Заинтригованный, Табунщиков откинул рукав, откинул другой и обнаружил, к своему отраднейшему изумлению, пятилитровую бутыль шоссейного вина, с лаконичной надписью «Изабелла» на этикетке.

Здесь мы поспешим удержать читателя от ложных предположений. Бутыль эту послал вовсе не дух агронома, движимый трогательной заботой о том, чтобы скрасить досуг приунывших жениных постояльцев. Дней десять тому назад, еще до нападения хуторян, ее спрятал Бобышев, наивно уверенный в том, что здесь, среди старых пыльных вещей, которыми было забито нижнее отделение шкафа, ее никто не найдет. В тот день он выезжал с Юрой на трассу, сменить масло в громыхающем «Археобусе», и заодно прикупил сей бренный сосуд, ввиду грядущей пирушки по случаю завершения экспедиции. Но – магнит от железа не утаишь.

– Это на отвальную! – строго объявил Бобышев, когда Табунщиков, при общем собрании, грохнул бутыль на пол гостиной.

Тот с сожалением посмотрел на свою находку, но однако ж помедлил убирать ее обратно.

– Ну чего она там стоит, мерзнет? – начал он с заискивающей улыбкой, легонько покачивая невидимым хвостом. – Ей там холодно, одиноко…

– Ничего ей не холодно, – буркнул Бобышев (а у самого на лице, против воли, тоже скользнула глуповатая улыбка). – Видишь, я ее укутал.

– А может, по глоточку, Алексеич? – хвост закачался сильнее. – Для пищеварения?

Тут Бобышев перехватил взгляды остальных – все разом с каким-то кособоким интересом посмотрели на бутыль. Настроение у команды было скверное, бродившие где-то поблизости чекалинцы вызывали смесь раздражения и тревоги, и в этих обстоятельствах явившаяся из шкафа бутыль была подобна лучу солнца, внезапно блеснувшему из-за туч…

– Э-э, черт с вами, – капитулировал шеф. – Наливайте…

Приближалась полночь и время несения караула, а мужики еще не спали и, приятно отягощенные вином, вели неторопливый разговор. Электричество для интимности погасили, довольствуясь луной, озарявшей комнату хотя и не слишком ярко, но достаточно для того, чтобы не желать лучшего источника света.

Все пятеро лежали на полу, голова к голове, образуя нечто вроде пятиконечной звезды. В центре ее, на небольшом свободном пятачке, стояла бутыль с вином, уже на две трети пустая. У каждого в руке или рядом на полу покоилась жестяная кружка. Жеребилов, не рассчитав, слишком жарко протопил печь, в комнатах стояла духота, отчего все и перебрались на пол, прихватив с собою бутыль.

– А где Герка-то? – сладко причмокнув, спросил Табунщиков.

После ужина Герман недолго оставался с командой, а потом незаметно исчез, что-то шепнув на ухо отозванному в сторону шефу.

– Где-где. Знамо, у Машки, – сказал Жеребилов. – Помирились, наверно.

Потом помолчал и добавил, невидимо для других нахмурив брови:

– А все-таки нехорошо, что он с девчонкой связался. Ведь ребенок еще совсем…

– Не скажи, Василий Тарасович, – возразил Володя. – Девчонка девчонке рознь. Иногда такие девчонки попадаются – крепче любого мужчины будут.

– А тебе откуда это известно, милейший, про девчонок-то? – строго поинтересовался Табунщиков. – Неужто опыт был?

– Когда-то, может, и был, – уклончиво ответил Володя.

– То-то ты в сансару вернулся, Володька! В прошлой жизни, наверно, до девчонок молоденьких был охотник!

Глаза Володи загадочно блеснули в темноте, но он промолчал.

Снова по кругу поднялись и опустились кружки. Разговор часто обрывался вот так: едва затеплится, покоптит, негромко потрескивая, и угаснет. Все были погружены в раздумья, кто по плечи, а кто по самую макушку, и неохотно выглядывали наружу. В каждом что-то разбередила эта затянувшаяся экспедиция, что-то сдвинула с места, и каждый с зорким вниманием всматривался куда-то внутрь себя, лишь время от времени вовлекаясь в общий разговор. Крепче и внушительнее других молчал Бобышев. Казалось, в нем зрела какая-то важная мысль – вот-вот пробьется, надломит скорлупу, но что-то пока не давало ей проклюнуться на поверхность. В одной руке он держал кружку, из которой почти не пил, в другой – пистолет с заряженной осветительной ракетой. Иногда он наводил его на лампочку в люстре, зажмурив один глаз, целился в блестящую точку – лунный блик на стекле – и с беззвучным «бам!» понарошку нажимал на спуск, едва коснувшись его пальцем. Кисть его при этом подскакивала, словно при отдаче. Остальные с опаской наблюдали за его манипуляциями, но рука шефа была тверда, да и курок, который он слегка поглаживал подушечкой большого пальца, не был взведен.

За окном крупно и рассыпчато сияли звезды. Там, в бархатном турском небе, созидались и рушились миры, а сюда, на бренную землю, долетали только осколки этих миров, гайки и винтики далеких небесных конструкций. Совсем близко, за стенкой (а казалось, что очень далеко, в другой галактике), потрескивали в печке прогорающие дрова. Из всех чувств, которые владели командой в этот тихий, ясный ночной час, первейшим было ощущение затерянности; так странно было находиться здесь, на краю мироздания, лежать на полу, созерцая облупленный бабкин потолок, пока где-то там, во мраке, привычно текла своим чередом какая-то иная, чужая для них жизнь. И так странно – нести эту вахту, охраняя себя и мешок хазарских костей от подгулявших чекалинских мужиков.

– Я вот думаю… – раздался вдруг голос в тишине. – Почему они победили?

Бобышев так долго молчал, что остальные не сразу поняли, от кого исходил этот необычный вопрос. Но вопрос и впрямь исходил как будто не от него, а откуда-то из недр его округлого тела.

– Кто? – уставился на него Володя.

– Не знаю, как сказать, – Бобышев помедлил, продолжая пытливо всматриваться в лунный отблеск на поверхности лампочки. – Ну, в общем, они.