Праведные убийцы - Инго Шульце

— Для начала как-то так. — Паулини направился к своему столу, получил обратно стопку книг от гостя.

— Я имел в виду первые издания первой половины столетия.

Паулини забрал стопку, не сказав ни слова, и проделал путь, который они прошли вместе, в обратном направлении, пока все книги не оказались на местах.

— Оставлю тут для вас, — сказал гость. Рядом с кассой приземлился исписанный с двух сторон лист. — Как я и сказал — первые издания! И это будет вашим, если справитесь! — Гость достал одну из канцелярских кнопок, которыми Паулини закреплял принесенные покупателями открытки с видами или детские рисунки на дверной кухонной раме, и, держа синий лист бумаги, прижал ее большим пальцем к дереву.

— Я вернусь через несколько месяцев.

Гость достал новую конфету из обертки, обхватил губами, словно лошадь, и покинул магазин, бросив на ходу «Прощайте!».

Паулини посмотрел на лист, затем на синюю расписку, за которой прятался детский рисунок головы — это было изображение Паулини в сине-сером рабочем халате. Из-под берета на мир взирал ученый преклонных лет. У Паулини появилось чувство, будто некто водрузил чужеземный флаг на его мачте.

— Это что? — спросила Виола, когда они, как обычно, вечером сидели за кухонным столом. — Зачем ты это сюда повесил?

— Затем, что это не моих рук дело, и вообще я его об этом не просил, и это не моё.

— Это плохо кончится.

— Кому надо — может сорвать. Наглость несусветная.

— А ты не хочешь?

— И как я тогда произведу расчет? Может, мне вообще закрыться, из-за валютного преступления-то, а?

— Всё, что я вижу, — это человек, желающий заполучить любой ценой пару книг, которых у него еще нет!

— Нет, черт подери! — закричал Паулини. — Он считает, будто мы не можем отличить истинные кораллы от синтетических, поддельные жемчужины от настоящих. И верит, что его деньги — это золотые талеры.

— Почему, по-твоему, кто-то вроде него не имеет права на приобретение редких книг?

— Почему я должен отдавать свой раритет именно ему? Почему он?

— Потому что он платит.

— Оплата — не такая уж проблема. Все платят!

— Но не так много.

— Откуда ты знаешь, что он много заплатит? Спекулянты много не платят.

— Ты действительно думаешь, что кто-то потащится сюда, чтобы подзаработать сотню-две марок? Почасовую оплату хоть высчитай!

Паулини ударил по столу ладонью.

— Чего ты хочешь? Джинсы? Коньяк? Кофе? На это я должен променять наши первые издания? Ты этого хочешь?

— Какая глупость! — Виола положила столовые приборы на нетронутую половину блюда, встала и покинула кухню. Из соседней комнаты вскоре зашуршали страницы газеты.

В один из последующих дней Паулини заявил, что отныне он, как читатель, посвятит себя исключительно немецкоязычной литературе, дабы сохранить чистоту языкового чутья. Переводы в большинстве своем являются кораблями во время качки. Держа курс, обретая при этом собственный стиль, можно потеряться, ведь невозможно знать наверняка, является ли он правильным. Шеффель чувствовал себя виноватым. Он, нисколько не ожидав получить такой реакции, ознакомил его с плодами выполненного им на выходных сравнительного анализа переводов Пиндара и Байрона — в общих чертах, принц Фогельфрай тоже не владел английским. Паулини активно оспаривал это. Его решение никак не было связано с выходными хобби Шеффеля, это было результатом созревавшего в течение долгих лет и вызванного неисчислимыми впечатлениями от книг изменения мировоззрения. Даже Шекспир, Сервантес, Мольер, Толстой, Достоевский и Чехов были изгнаны из гостиной и вынуждены перебраться в магазин. В последнюю очередь выехала античная библиотека.

часть 1 / глава 17

Благодаря кредиту в сберегательной кассе, незадолго до рождения сына Юлиана в июне 1989 года, Виола и Норберт Паулини перебрались в щедро отделанную мансарду, оснащенную отоплением и ванной, выложенной плиткой. Госпожа Катэ предоставила ему полную свободу в плане ремонта, напомнив, что однажды он и так всё унаследует, так что крыша тоже была полностью обновлена. Его дорога на работу занимала каких-то восемнадцать ступеней.

По этой причине он не смог удержаться от обновления табличек на входной двери в дом и в магазин, то есть от их увеличения. «Магазин антикварной книги и книжный магазин Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини».

Тем летом у него было больше дел, чем обычно. Ему ежедневно поступали предложения по продаже редких книг. Людям не нужны были комиссионные, у них не было времени, они хотели деньги, смешные деньги, но сразу же. Они были согласны на всё. Он скупил целых семь экземпляров «Образцов детства», заполучил пять «Кассандр»[6], а также дубликат полного издания вышедших на тот момент работ Платонова в безупречно сохранившихся суперобложках. Уже к началу июля бюджет на закупки был превышен вдвое. Некоторые отдавали всё за сто марок.

— Может, не будете продавать? — обессиленно сказал он в конце августа одной молодой паре. Пара застыла. Бледные, они посмотрели друг на друга. Паулини тоже был испуган.

— Пожалуйста, не нужно, — прошептала девушка. Он отдал им всё, что имел при себе. Попытался успокоить их. Он совершил сделку всей своей жизни.

Одни только полки для двух новых комнат стоили целое состояние. Ассортимент значительно расширился. Теперь здесь можно было найти отделы с философской, исторической и археологическо-искусствоведческой литературой; на основательное изучение каждого отдела Паулини отвел себе три-четыре года. Он давно заметил, что в разговорах ему не хватало теоретической базы. Он поймал себя на том, что его словарный запас при обсуждении книг остается неизменным. Ему самого себя было тошно слушать. Он хотел доказать Грэбендорфу, что человек может быть точным и вразумительным, не говоря при этом вечно о дифференциях, стратегиях, симулякрах и дискурсах.

Я старался привыкнуть к новым комнатам. Чудесная кухня была теперь полностью завалена упаковочными материалами и прочим хламом. Тут, правда, еще можно было помыть посуду и вскипятить воду. Маленький столик с тремя креслами в прихожей не был достойной заменой, хотя там и можно было сидеть до самой ночи. Паулини часто оставлял посетителей одних, чтобы присмотреть за ребенком, а позже возвращался лишь закрыться.

Осенью 1989 года Паулини оставался в стороне — не принимал участия в революции. Как только речь заходила о чем-нибудь из сферы политики, он всем видом показывал незаинтересованность. В лучшем случае он это рассматривал как трату времени, в худшем — как напрасную жертву. И ничего не изменилось бы, как ни крути. Он не стал бы делать государству такое одолжение — одно неосторожное движение может принести вред магазину. Будущее было лишь у его собственной империи. Он создал ее своими руками, задействовав всю имеющуюся у него