Обо всем и ни о чем - Хосроу Шахани

– Смотри, оказывается, он имел и отца, – сказал один из присутствующих на семинаре психиатров, толкнув локтем в бок своего соседа.

– Да, да… А у отца даже и коровы были.

– Забавно. И мать, оказывается, доила коров и готовила простоквашу и масло.

Звонкий, дрожащий от волнения голос Хамдоллы прервал эту ученую беседу:

– …Жизнь наша текла мирно и тихо. Я был у отца единственным ребенком. По рассказам матери, у меня было шестеро братьев и сестер, но двое умерли от оспы, а остальные – неизвестно от чего. Словом, я остался один, поэтому отец очень любил меня. Несколько лет я ходил в деревенскую школу, обучался чтению Корана и письму у сельского муллы. Когда мне исполнилось восемнадцать, мой отец – благослови его Аллах – сосватал за меня Голяндам – дочь Хаджи Моджтаба, хозяина нашей деревенской кофейни. Он, конечно, не совершал паломничества в Мекку, просто он родился в Курбан-байрам[10], и поэтому его назвали Хаджи. Было решено, что мы с Голяндам поженимся, как только кончится моя военная служба. Через год после обручения мой отец отошел в лучший мир.

– Да благословит его Аллах! – бросил один из психиатров. – Пусть продлится твоя собственная жизнь.

Подобное проявление сострадания еще больше обнадежило Хамдоллу. Он бросил на психиатра признательный взгляд.

– Да, я остановился на том, что через год после моего обручения отец скончался. На седьмой день после его смерти жители деревни устроили поминки, да такие, каких, поверьте, не удостоился даже наш главный мулла Кербелаи Рамазан. У отцовской могилы в тот день было настоящее столпотворение… Но не стану докучать вам. С тех пор как умер отец, наша жизнь разладилась. И хотя после его смерти я остался единственным кормильцем в семье и по закону не должен был служить в армии, меня насильно взяли в солдаты. Позже я узнал, что эти козни были делом рук Хасана – начальника караульной службы Ранджабада. Меня отправили в гарнизон, а через шесть месяцев наш батальон перевели в отдаленный город. Я посылал письмо за письмом Хаджи Моджтабе, отцу Голяндам, – да нашлет на него Аллах те же горести, что выпали на мою долю! Сначала, месяца три-четыре, он отвечал мне, а потом, сколько я ни писал, ответа не было.

Когда закончилась моя двухлетняя служба, в тот же день к вечеру я был в Ранджабаде. Подхожу к своему дому и вижу – там живет Мешеди Голам, приятель деревенского старосты.

Мешеди Голам сказал мне, что через полгода после моего отъезда моя мать умерла, а Голяндам вышла замуж за сержанта Хасана, начальника караула. Я помчался в кофейню Хаджи Моджтабы. Отец Голяндам, увидев меня, опустил голову.

– Где Голяндам, негодяй? – спросил я.

– Этот орешек тебе не по зубам, – ответил он.

Я закатил ему оплеуху, и тут два его приказчика да еще несколько мужчин, которые сидели в кофейне, набросились на меня и так сильно избили, что я потерял сознание. Пришел я в себя, смотрю: лежу в переулке под забором сада старосты и уже утро, петухи поют. Я поднялся, сходил к ручью, совершил омовение, прочитал намаз. Когда совсем рассвело, пошел к своему прежнему дому, где теперь жил приятель старосты.

Мешеди Голам подтвердил, что примерно через полгода после моего отъезда Хаджи Моджтаба устроил свадьбу и выдал Голяндам за сержанта Хасана, а мою землю и овец конфисковали.

Я пошел к зданию караульной службы. Сержант Хасан увидел меня и засмеялся. Наверное, Хаджи Моджтаба предупредил его, что я вернулся.

– Зачем притащился? – спросил он.

– Хочу с тобой…

Не успел я закончить, как сержант взмахнул рукой и что-то тяжелое, как весло, ударило меня по уху. Подбежали три жандарма и исколотили меня до крови. Я всю ночь просидел в караулке, утром меня посадили в машину и под конвоем двух жандармов отправили в город и отдали под арест, обвинив в краже четырех овец из сада Кербелаи Рамазана.

Восемь месяцев я просидел в тюрьме. Наконец мне объявили, что я свободен. Я снова вернулся в Ранджабад. Я не собирался домогаться руки Голяндам, а лишь надеялся с помощью старосты вернуть часть отцовской земли, которой завладел сержант Хасан.

В Ранджабаде я пробыл неделю и каждый день ходил к старосте, а он мне говорил, что отправил в город нарочного просить ответственные органы прислать инспектора. Вот, мол, приедет он и сумеет тебе помочь. На восьмой или девятый день приехали два жандарма, схватили меня возле дома старосты и отправили в караул. Я просидел двое суток, а потом на машине в сопровождении одного жандарма меня отвезли в город, сдали в судебные органы, оттуда переправили в другое место, меня обследовали и признали сумасшедшим. Четыре дня я провел там под замком, а потом меня привезли сюда. Вот уже четыре года я здесь. Кому ни говорю, что я не сумасшедший, что в Ранджабаде у меня был свой дом, никто мне не верит.

Голос Хамдоллы становился все громче, в нем звучали стон и мольба:

– Господа, заклинаю вас честью, именем Пророка и всех святых, именем детей ваших – помогите мне, спасите меня! Я не сумасшедший, я ни в чем не виноват. Если мне вернут свободу, клянусь Аллахом, я даже не покажусь в Ранджабаде, и сержант Хасан не станет мстить вам за меня. Я знаю, вы боитесь сержанта Хасана, он все может, ему никто не страшен, все трепещут перед ним, даже староста, этот убеленный сединами старик! Освободите меня, я стану чернорабочим в городе и никогда не вернусь в деревню!

В зале воцарилось тягостное молчание, все взоры были устремлены на безумца, стояла напряженная тишина. Доктор Диванэшенас нажал кнопку звонка. Вошел санитар.

– Ну, парень, уведи Хамдоллу…

– А ты, сынок, – он повернулся к Хамдолле и положил руку ему на плечо, – не горюй. Сегодня же господа решат твою судьбу, и, бог даст, на днях будешь свободен.

Хамдолла бросился в ноги доктору Диванэшенасу:

– Да благословит тебя Аллах, господин доктор! Да осчастливит господь твоих детей!

Санитар взял Хамдоллу под руку, поднял его и с помощью другого санитара увел из зала.

Доктор Диванэшенас победоносно выпятил грудь:

– Вы видели, дорогие коллеги, до какой степени укоренился в этом человеке комплекс неполноценности?!

– Совершенно верно!

– Этот юноша – несчастное существо, которое обошла судьба, и, будучи человеком уязвимым, он страдает, не имея того, что есть у других. В мире своих грез он создал для себя несуществующего отца. Вы сами из его уст слышали, что таких поминок,