Обо всем и ни о чем - Хосроу Шахани

Я восторженно перебил его:

– Да когда вам будет угодно! Только слово молвите – и мы пожалуем к вам в гости!

Господин директор взял со стола свой заграничный портсигар и протянул сперва мне, потом Мортазе.

Мортаза ерзает на стуле, с уважением смотрит на меня. А я спокойно поддерживаю беседу. Дело идет на лад, пущенная в темноте стрела попала в цель. Доктор распространяется о высоких моральных качествах, о всяческих достоинствах племянника господина Эззат оль-Мамалека, я ему подпеваю, тоже нахваливаю бесчисленные добродетели господина министра по распределению ветра в Центральных областях.

Директор ударился в воспоминания о ночных бдениях за покерным столом в обществе племянника Эззат оль-Мамалека и припомнил о том, что господин министр любит блефовать и что он, доктор, несколько раз ловил его на этом. Одним словом, самая задушевная беседа пошла.

– Да, так чем же я могу быть вам полезен? – спохватился наконец мой любезный собеседник. – Рад буду оказать любую услугу.

Тут я и представил ему Мортазу: мой старый друг в последнее время пристрастился к «западной цивилизации», вот, мол, привел его к вам в уповании, что вытащите человека из этого страшного омута.

– Аллах свидетель, – смутился директор, поправляя очки, – мне совестно перед младшим Эззат оль-Мамалеком, что я вынужден отказать вам в такой малости. Но клянусь, если не вашей бессмертной душой, то самим Эззатом (не забудьте, кстати, передать ему мое почтение), что свободных мест у нас нет совершенно. Однако разрешите, я позвоню в другую больницу, на четыреста пять коек. Возможно, там и найдется местечко.

Он тут же снял трубку, набрал номер, поговорил с директором четырестапятикоечной больницы. Затем написал записку, с которой нам в ту больницу следовало пойти, там обещали заняться Мортазой.

Мы взяли записку, поблагодарили и, учтиво распростившись, покинули кабинет. Директор, провожая нас, все повторял, чтобы я не забыл передать привет младшему Эззат оль-Мамалеку.

Мы быстренько направились в указанную больницу. По дороге я, сам уже уверовав в то, что позавчера был в гостях у младшего Эззат оль-Мамалека, расписывал Мортазе достоинства господина министра.

Являемся мы в четырестапятикоечную больницу, а нам говорят: господин директор уже ушел, приходите завтра утром. День прошел, а Мортазу я не пристроил. Пришлось поделиться с ним последними грошами, чтобы, не дай бог, до излечения он не умер с голоду.

На следующее утро, как условились, Мортаза зашел за мной, и мы снова отправились в больницу. После долгих препирательств со сторожем, медсестрами и санитарками удалось наконец пройти к директору.

Я отрекомендовался, изложил свою просьбу, передал записку директора тритысячидевятикоечной больницы. Здешний директор прочитал ее и говорит:

– К сожалению, у нас нет мест.

– Как нет? Почему же вчера, когда директор той больницы звонил вам, вы ничего не сказали?

– Я еще вчера сказал, что мест у нас нет, – отрезал здешний директор. – А эту записку он написал для отвода глаз, чтоб легче было от вас отделаться!

Я принял серьезный и внушительный вид.

– Что вы говорите, доктор? Я один из друзей младшего Эззат оль-Мамалека, который является шефом директора той больницы. Как вы можете…

– Послушайте, уважаемый, – перебил меня этот невежа, – я не знаю ни Эззат оль-Мамалека, ни Залил оль-Мамалека[12]! У нас всего тридцать коек для наркоманов. Из этих тридцати десять всегда в резерве, то есть если бы они и были свободны, то все равно без распоряжения сверху мы права не имеем их занять. Остается двадцать коек, на которые огромная очередь – на полгода вперед. Вы тоже можете записаться в эту очередь, через полгода посмотрим, что будет.

– Как это так! – возмутился я. – Что же прикажете делать моему приятелю-наркоману?

– А что он делал до сих пор? – очень спокойно поинтересовался доктор.

– Курил героин!

– Ну пусть и курит, ничего с ним не случится!

Я вконец рассвирепел:

– Господин доктор, как же в таком случае быть с постановлением о борьбе с развратом и наркоманией?! Если этого несчастного застукают при покупке или курении героина, его же засадят в тюрьму!

– Это уж нас не касается, – пожал плечами директор. – Надо так покупать и так курить, чтобы не попадаться полиции!

– И это все, что вы мне можете сказать?

– Да, все!

Боже мой, что же делать? Как мне держать ответ перед этим беднягой, который с надеждой следует за мной? Назвать бы еще нескольких влиятельных лиц, выдав их за своих ближайших друзей, да что-то ни одной фамилии вспомнить не могу. Ведь вчера имя Эззат оль-Мамалека совершенно случайно пришло мне на ум. Везет-то не каждый день!

– Господин доктор! – начал я. – Вы ежемесячно выпускаете бюллетень в сто страниц о наркомании и ее плачевных последствиях, подробно описываете состояние подверженных ей людей, еженедельно по радио и телевидению проводите беседы о вреде этого пагубного пристрастия… Хоть часть тех денег, что вы тратите на беседы по радио и телевидению и на выпуск бюллетеней, отложили бы на строительство нескольких специализированных больниц, чтобы спасти этих несчастных. Разве с тридцатью койками, из которых десять всегда «в резерве», можно вылечить стольких наркоманов?!

Нимало не смутившись, доктор отрезал:

– Слишком много разглагольствуете, уважаемый! Все это нас с вами не касается! И коли на то пошло, у государства есть правительство, есть глава правительства, есть министры. Адресуйте эту речь им, а не мне. Если же хотите встать на очередь, то я уже вам сказал: идите запишитесь, через полгода посмотрим, может быть, и до вас дойдет очередь. Вся же эта болтовня гроша ломаного не стоит, и лучше не тратьте времени зря!

Я поднялся и, не глядя на опечаленное лицо Мортазы, пошел к двери, Мортаза поплелся вслед за мной. Когда мы переступили порог, директор окликнул:

– Поскольку вы показались мне порядочными людьми, могу обещать: если принесете записку от какого-нибудь влиятельного лица – из тех, с кем считаются, – мы сможем одну из десяти коек, о которых я упоминал, предоставить вам.

Легко сказать! Целая неделя прошла, пока я с неимоверным трудом, затратив массу времени на беготню и хлопоты, нашел одного из тех влиятельных людей, о которых говорил директор. Еле-еле выпросил у него нужную бумажку и поместил Мортазу в больницу.

На первых порах нам категорически запретили свидания, и правильно: врачи говорят, что первая неделя для больного – самая тяжелая. Лишенный наркотиков, он проводит мучительные дни, часы и минуты и, как только увидит посетителей, начинает рыдать, умоляя дать ему хоть капельку этого зелья для облегчения страданий. А посетители, обычно родственники или друзья,