Цельсиус - Андрей Гуртовенко

мощи камня. А массивные ступени трех эркеров, прочертившие диагональ на главном фасаде? А гранитные стрельчатые порталы подъездов? Они настолько монументальны, что стальная современная дверь с домофоном, утопленная в глубине такого портала, смотрится дешевкой и издевательством. Никогда еще финский национальный романтизм не пробирался настолько нагло в самое сердце Петербурга.

И да, я все знаю. Я в курсе, кто и что у кого позаимствовал. Мне известно, что Ипполит Претро, архитектор дома с совами, срисовал свои порталы со зданий Сонка. Но это как расходящиеся во все стороны волны. Претро у Сонка. А Минаш, построивший свой дом совсем неподалеку, на улице Ленина, – уже у Претро. Ипполит Претро посадил возле портала двух филинов, а Минаш окружил окна первого этажа птицами с длинными остроконечными клювами. И это привет даже не от Претро с Лидвалем, а от самого Сонка. Правда, волны заимствований со временем затухают. Приходят в негодность. Иногда в полную. У Претро массивная арка портала покоится на двух невысоких массивных пилонах. Это фактически камни, только обточенные в параллелепипеды. А Минаш зачем-то отшлифовал камень порталов да еще и заменил пилоны колоннами. Коротенькими архаичными колоннами. Ко всему прочему – с дурацким орнаментом в верхней части. Хотя на фоне того, что здание Минаша отвратительно симметрично, это и не столь великий грех. Ну вот какой может быть северный модерн без асимметрии? Без динамического напряжения, без пластики масс?

Так всегда и бывает. Заимствование всегда идет рука об руку с вырождением.

Но все равно, если бы не островки северного модерна, я бы вообще не знала, как жить в этом городе. В городе, где концентрация колонн превосходит все мыслимые пределы. И где со временем у меня только растет список отторгаемых архитектурных стилей. Начиная, естественно, с классицизма. В какие бы одежды он ни рядился. Ранний, строгий, псевдо-, нео-, просто классицизм… Все, что с колоннами. Весь центр города – одни сплошные колонны…

Раньше я как-то не очень понимала, почему все более-менее заметные архитекторы – мужчины. Но теперь мне кажется, я знаю почему. Ведь любое здание, все то, что возвышается над землей, даже просто поставленный вертикально, на тычок кирпич. Все это физическое воплощение эрегированного эго. Их эго. И колонны эти – они ведь тоже символ. Увековеченный сотни тысяч, миллионы раз символ. В камне, мраморе, граните, даже в металле. В этом смысле особенно показательны пилястры. Имитация колонн. Инженерная необходимость в колоннах уже отпала, но одноклеточным все равно не остановиться. Не побороть себя. Не переступить через свою натуру. Им необходимо снова и снова изображать вертикально стоящие столбы. Или хотя бы их контуры. Только зачем же ходить вокруг да около? Зачем так мучиться? Взяли бы и назвали все своими именами. Дополнили бы наконец пять классических ордеров шестым, самым главным. Фаллическим ордером. И дело с концом.

Я еще раз прошлась мимо дома с совами. Мимо серого громадного здания, выходящего сразу на три улицы. Мимо невероятной скандинавской сказки, возведенной в центре Петербурга. Остановилась возле главного портала.

А я ведь и вправду на несколько минут поверила, что тот клоун на ресепшен мог оказаться моим братом. Он даже чем-то похож на меня. Если, конечно, не брать в расчет этот его безобразный загар. Высокий. Симметричное, без изъянов лицо, светлые волосы. Уверенный взгляд. И если бы он не прокололся на первой же своей фразе, я бы так и гадала: а вдруг? Но я точно знала, что раньше с ним никогда не встречалась. И наваждение тут же пропало. Но те мгновения, в течение которых я с замиранием выискивала в стоящем передо мной загорелом продажнике своего брата, никуда не делись. И мне пришлось даже потратить несколько драгоценных ледяных кристаллов у себя в груди, чтобы заморозить начавшие оттаивать воспоминания.

Он

Ни чувства жуткого холода, ни тяжести набухшей мокрой одежды, ни страха утонуть – ничего этого не было в первые мгновения, только молниеносный паралич дыхания. Такая вот короткая пауза, две-три секунды абсолютной внутренней неподвижности и тишины, за которые тысячелетиями бьются бесчисленные медитативные практики, пытаясь нащупать выход в пресловутую нирвану. А все оказалось до смешного просто – достаточно выйти весной на подтаявший лед Невы и угодить в полынью.

Я заказал себе еще одну порцию водки – я начал пить сразу же после бесславного изгнания из R.Bau, с седьмого неба, с не покорившегося мне седьмого этажа. После разговора с Жанной мне нужно было согреться и согреться как можно быстрее, и лучше варианта я не нашел. Нет, я мог бы, наверное, попробовать помириться с Кристиной, но, прикинув шансы оказаться с ней сегодня в постели, решил не калечить еще больше свое и без того уязвленное либидо. Оставался еще Гриша, любитель парилок и крафтового пива, но уговорить его пойти со мной в сауну в середине рабочего дня представлялось совершенно непосильной задачей.

Так что, да, водка. И мне повторить, кстати. Спасибо.

Никто не заметил, как я увязался за ними, – это была Гришина компания, все мальчишки на два-три года старше меня. Они спустились к реке по блестящим от растаявшего снега гранитным ступеням Университетской набережной, я дождался, когда они отойдут достаточно далеко, и двинулся вслед за ними. Нам с Гришей строго-настрого было запрещено выходить на лед, родители снова и снова напоминали об этом, особенно осенью и весной. Но в тот день ни одно из их предостережений не сработало.

До сих пор помню то чувство, когда в первый раз выходишь на мартовский лед, – пьянящее ощущение чего-то запретного, настоящего, взрослого. Даже тело становится как будто легче от чувства близкой и грозной опасности, оно словно пытается выпросить себе гравитационную индульгенцию, свести к минимуму шансы провалиться под ледяной настил, проседающий под ногами. Отголоски этого чувства посещают меня иногда и сейчас. Например, когда, стоя на троллейбусной остановке на Стрелке Васильевского острова, я открываю на смартфоне Яндекс-Транспорт и программа уверенно сообщает мне, что я нахожусь в акватории Невы, прямо напротив Петропавловской крепости.

Они были уже почти на середине реки, когда кто-то из мальчишек обернулся и заметил меня. Гриша что-то закричал и побежал в мою сторону, я же начал непроизвольно пятиться к набережной, предчувствуя грядущую и совсем не братскую взбучку. Не было никаких предвестников, никакого треска, я не услышал ровным счетом ничего подозрительного: вот я делаю шаг назад, не спуская глаз с приближающегося ко мне брата, еще один шаг, а в следующую секунду я в воде.

И