Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Водка проникала в кровь, разносила по телу благую весть о глобальном потеплении и вечном лете, и я с удовольствием предавался этому милому самообману, и не потому, что он был каким-то особенно достоверным, – просто я страстно хотел обмануться. Я знал, что, будь я сейчас на Мальте, мне достаточно было бы выйти на полчаса на открытое пространство и все – плотные горячие лучи огромного южного солнца в два счета выбили бы из меня всю эту окоченелую низкотемпературную дурь. Но здесь, в северном хладнокровии так и не поверившего преждевременной весне города, солнце не столько грело, сколько слепило, обрекая меня на алкогольные суррогаты тепла. А потому я все заказывал и заказывал сорокаградусные прозрачные шоты, которые рано или поздно должны были довести температуру тела до привычных тридцати шести и шести десятых.

Тех самых градусов.

Того самого Цельсия.

Шок от мгновенного погружения в ледяную воду прошел, и одновременно со способностью дышать во мне разом очнулись инстинкты самосохранения. Я начал истошно орать, бить по воде руками, я выплевывал обжигающий горло жидкий холод, судорожно извивался, пытаясь сбросить тянувшую на дно тяжеленную разбухшую куртку. Через заливающую глаза воду я смутно различал появившиеся у полыньи человеческие фигуры, слышал какие-то крики, которые то становились громче, то почти пропадали, синхронно с моими погружениями под воду. Кто-то бросил веревку с толстым узлом на конце, она больно ударила меня по голове, и я, не чувствуя уже почти своего тела, что есть силы схватился за нее обмороженными пальцами. Веревка пришла в движение, меня увлекло вслед за ней, навстречу забрезжившей было надежде, и тут я воткнулся с размаху в неровный край льдины, почувствовал – даже сквозь анестезию холода – острую боль. Вода вокруг меня покраснела, я несколько раз глотнул ее, возвращая себе гемоглобин, но, теряя последние силы, пальцы выпустили веревку – не разжались, нет, они больше не могли сжиматься и разжиматься, – просто выпустили веревку, дыхание стало частым-частым, необязательным, совершенно излишним. Тело ушло под воду, я внезапно перестал ощущать, какая она обжигающая и ледяная, и в наступившем безмолвии все, на что я еще был способен, это всматриваться в утянувшую меня глубину. Разглядывать оттенки зеленого, изумрудного и ртутно-синего, которые я до сих пор не замечал. Смотреть на величественное спокойствие, незыблемую бесконечность подводного царства, на его тяжеловесное постоянство, на едва уловимое мягкое течение. На пузырьки бесполезного теперь воздуха, второпях покидающего мои остановившиеся легкие, словно последние матросы идущий ко дну корабль. И в тот момент, когда мне наконец удалось вместить в себя эту глубоководную красоту целиком, я вдруг увидел ее лицо. Ее немигающие сине-зеленые глаза, ее вымораживающий холодный взгляд.

Весь следующий день после разговора с Жанной, после согревающего водочного компресса, сделанного мне великодушным барменом с цветными, как сны, татуировками на руках, я провел на диване перед телевизором – гудящая голова и взбесившаяся сила тяжести сделали прямохождение временно недоступным. Пришлось отмотать эволюцию немного назад, компенсируя неспособность стоять преувеличенно мудрыми мыслями. Мало кто задумывается, что мы пьянеем не от алкоголя, мы пьянеем от времени, мы сгущаем его, концентрируем, заливаем в себя вместе с этиловым спиртом разной степени очистки и крепости. Мы безрассудно тратим свое время на несколько дней вперед, так что неудивительно, что наутро его, времени, практически не остается. Но как по мне, лучше уж похмелье безвременья, чем переохлаждение, прозябание и попеременное дрожание членов. Так что сегодня, даже несмотря на то что я с трудом стоял на ватных ногах, я чувствовал себя намного уверенней. К тому же на диване можно было не только лежать, но и расти, по крайней мере профессионально, поглощая серию за серией телесериалы с оценкой на IMDB не меньше восьми. Моя собственная заявка для телевидения все еще была на рассмотрении, так что совсем нелишне поизучать пока чужие сериальные поделки – в наше удивительное время любой сезон Breaking bad для сценариста полезнее, чем все учебники по драматургии вместе взятые.

Я с удовольствием утонченного ценителя досматривал финал первого сезона «Убивая Еву», когда неожиданно раздался звонок в дверь. Я взял в руки пульт, нажал на паузу и совершил самое энергозатратное действие из того, что мог себе сегодня позволить, – принялся напряженно раздумывать, кто бы это мог быть. Дернулся поставленный на беззвучный режим телефон, я взял его в руки и прочитал: «Открой дверь пожалуйста это я». Пришлось вставать и совершать маленький подвиг – я кое-как добрался до прихожей и открыл входную дверь.

– Привет, Кристина, затянула меня тина.

Кристина посмотрела на меня, поморщилась и, картинно зажав ладонью нос, прошла мимо меня в квартиру.

– Типично мужское поведение, – сказала она, – потерпев неудачу, первым делом пойти и нажраться.

Одетая в приталенную кожаную куртку и джинсы, Кристина стояла посреди комнаты и озадаченно озиралась.

– И что это еще за секрет начинающих драматургов – перегаром разит за версту, а алкоголя ни капли?

Моих сил хватило только на то, чтобы закрыть дверь, – я остался в прихожей и, прислонившись к стене, издалека рассматривал невысокую, призывно утонченную фигуру бывшей балерины.

– Кристин, тебе нельзя ходить в таких обтягивающих джинсах. Ты перезаражаешь полгорода мыслями о собственной неполноценности.

– А ты так и будешь стоять в прихожей?

– Это будет зависеть от тяжести заболевания – ведь я уже инфицирован.

Кристина сняла куртку и бросила ее на диван, оставшись в футболке, ее волосы были собраны сзади в высокий хвост – все это придало мне воодушевления, но не добавило сил. Какая все-таки удивительная способность – за все то время, что мы не виделись после разговора с худруком, она безошибочно выбрала момент, когда у меня даже стоять нет сил. Не говоря уже про что-то более… ресурсоемкое.

– Я все выяснила, – сказала, вернее, чуть ли не прокричала мне в прихожую Кристина. – Это все Кочубеева, это ее козни.

Пришлось отлепляться от дружелюбной вертикали стены и перемещать тело в комнату, вознаградив себя за дерзкий внутриквартирный переход долгожданным воссоединением с диваном.

– Ты знаешь, Кристин, у меня сегодня в голове словно блок какой-то. Но не тот, который поэт, а самый настоящий ступор. Так что извини, но я ничего не понял про Кочубееву.

Кристина вздохнула.

– А тут и понимать нечего. Кочубеева крутит Хутором, как хочет. Думаешь, как она получает все эти свои главные роли? Она увидела, что твоя новая пьеса написана под меня. Увидела, что ей там ничего не светит. И убедила Хутора зарубить пьесу.

– То есть как? Подожди. Как убедила?

– Как, как… –