Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

вдруг он сообразил и даже почувствовал легкость от того, что сообразил: все это остается здесь, а он — исчезает. Он не испугался, не подумал ни о Юле, ни о Лауре — будто они вообще никогда не существовали, он вообще ни о чем не подумал, испытывая странный бессмысленный интерес к тому, что не имело ни связи, ни смысла, к тому, что оставалось здесь после него.

И — сладко, глубоко, удовлетворенно вздохнув, Карл Краузе умер.

Карла Краузе похоронили поспешно, сожгли в крематории и — все.

На похоронах были только свои. Иван позвонил в «Вечерку», сказал, что умер старый коминтерновец. Лаура не плакала. Настя прослезилась было, но вздохнула, и вздох этот как будто отделил ее от всего, что происходило утром.

Карла Краузе не стало так, словно никогда и не было. Анна тихо сидела за столом, посматривая на мужа — чтобы не сморозил что-нибудь некстати.

Поминки, затеянные Настей, тяготили всех. Никто не знал, что говорить, как будто все были виноваты, но никто не мог понять — в чем, собственно, состоит вина.

Иванов не мог объяснить себе, как он относится к матери, даже если бы пытался. Он не знал — любит ли свою мать. Ему теперь казалось, что она хранит в себе какую-то тайну и, может быть, даже постоянно лицемерит. Но как тогда понять ее искренние порывы?

Он думал, что в судьбе отчима мать сыграла не последнюю роль. Краузе любил ее и остался в России.

Отчим был странный человек. Ивану давно, еще в детстве, казалось, что Краузе побаивается его. Во всяком случае, к своей родной дочери Лауре он относился проще и к Насте тоже.

Карл Краузе с какой-то повышенной заинтересованностью занимался Иваном, будто пытаясь в чем-то оправдаться перед ним, и отрок это чувствовал. Краузе чаще чем нужно рассказывал байки о мужской дружбе, о настоящих мужчинах и о верности революционеров. Разговоры его напоминали рассказы Брет Гардта и Джека Лондона. Но удивительно: рассказы его приобретали какой-то книжный вид, как будто Карл Краузе вычитал из книг и про революционное подполье, и про драки с жандармами. А про Испанию не успел рассказать.

Впрочем, был герой, на котором они сошлись открыто, ясно и влюбленно. Это был шевалье д'Артаньян, восторгавший обоих, несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте.

— Когда ты узнал о д’Артаньяне? — спросил младший.

Старший ответил с радостью:

— Давно! Раньше тебя! Может быть, из-за него я пошел в революционеры!

Иван не видел ничего общего между революционерами и молодым гасконцем, но ответ отчима ему понравился.

Юлия Семеновна сказала:

— Ты не забывай все-таки, как он умел считать денежки, твой д’Артаньян!

Краузе отпарировал со смехом:

— Юлия! Было бы что считать! Ему можно было доверить любую подпольную работу! И доверяли! И — ничего!

Королевский мушкетер в роли подпольщика смешил Ивана. Д’Артаньян был представителем эпохи феодализма, что само по себе делало его классовым врагом. Но он так нравился Ивану, что отрок не сомневался в его пригодности для революционных целей.

Это было очень давно, во времена Павлика Морозова. Как-то так случилось, что известие о подвиге маленького героя подоспело к восторгам, вызванным подвигами мушкетеров.

Краузе тогда спросил настороженно:

— Ты бы смог так?

— Да, — сказал Иван и спохватился: — Но ты же не кулак?.. Ты же не классовый враг…

Юлия Семеновна сказала мужу:

— Не задавай мальчику глупых вопросов…

Это было очень давно…

16

— В это трудно поверить, — усомнилась Юлия Семеновна, — чтоб англичане передавали нам наших эмигрантов?!

— Почему трудно? — не поняла Лаура.

— Я думаю, эти люди чем-то были неугодны англичанам и американцам.

— Непонятно, мама! Просто Черчилль выдал Сталину всех, кого Сталин приказал выдать.

— Успокойся, девочка… Рассуждай логически…

— Мама! Какая тут может быть логика? Английские солдаты выхватывали их из домов, сажали их на грузовики, били их прикладами, везли к нашим, а наши стреляли их при попытке к бегству! А уцелевших — на Печору!

— Погоди, Лаура… Вероятно, был договор об обмене, о репатриации, о возвращении… Мы ведь не знаем… Странно не это, странно, что Черчилль выполнил этот договор… Это — известная лиса… Наверно, он преследовал какие-нибудь тайные выгоды.

— Мама, какие у него могли быть выгоды? Мама! Он боялся Усатого! Боялся!

Юлия Семеновна пропустила «Усатого» мимо слуха, не желая продолжать неприятный разговор.

— Ну что же, — сказала она примирительно, — у Черчилля были основания бояться нас еще со времен Антанты…

— Да, мать! Нагнали же вы страху! На веки веков!

— Почему ты называешь это страхом, Лаурочка? — нехотя спросила Юлия Семеновна, все-таки увязая в неприятном разговоре. — Это не страх… Это, если хочешь — историческая неизбежность… Капитализм идет на все, чтобы противостоять нам… Но он вынужден идти на уступки… Хотя бы выполняя союзнический долг…

— Какой долг? — всплеснула руками Лаура. — Где же твоя логика? То они не выполняли долг, то — вдруг выполнили?.. Мама! При чем здесь Матрена Кузьминична? Ее увезли отсюда в двадцатом году! Двенадцатилетней девочкой!

— Но отец ее был казачьим урядником…

— И это помешало Черчиллю? Твой отец был крупным буржуем! Однако Усатому это не помешало!

— Я отреклась от своего отца, — второй раз пропустила «Усатого» мимо слуха Юлия Семеновна.

— Ты и от моего отца отреклась! — не выдержала Лаура.

Юлии Семеновна опустила голову, вздохнула и сказала, не глядя на дочь:

— Лаура, очень жаль, что тебе не понятны принципы, с которыми… С которыми…

— Мама, — обессиленно улыбнулась Лаура, — давай кончать этот разговор… Я не пойму, как у тебя устроена голова… Мне кажется, в ней сидит Усатый…

— Не смей так называть его! — резко вскрикнула Юлия Семеновна.

— А как мне его называть? — тоже повысила голос Лаура. — Отцом родным? Он — бандюга! Понимаешь? И Черчилль твой тоже — бандюга! Что вы хотите? Что вы хотите?

— Лаура! Ты сошла с ума! Почему он — мой?

— Бандюги! Оба! Только один подох, а другой пока еще хляпает!

— Лаура! Замолчи!

Лаура закричала, слезы брызнули, отчаянно, без предчувствия плача:

— Какие принципы?! Убивать? Убивать, убивать, убивать!

Она заметалась по комнате, налетая на мебель и не понимая, на что налетает. Лицо ее сделалось бледным, даже белым. При таком неистовом возбуждении лицо краснеет, но у Лауры побелели даже губы. Юлия Семеновна испугалась.

— Лаура… Лаурочка… Девочка… Погоди… Послушай…

Лаура охватила голову руками и грохнулась изо всех сил о сервант всем телом, выставленными локтями, стекло поддалось, дзинькнуло, резкий белый рез рванул кожу от локтя до запястья.

— Лаура! — крикнула Юлия Семеновна и бросилась к ней.

Лаура