Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

свалил Молотова, Кагановича и Маленкова — вечных вождей, к которым привык народ, как к неизменной своей голове. Вожди эти оказались оторванными от народа авантюристами, фразерами и интриганами. Конечно, у народа уже был опыт довоенных лет и послевоенных, когда сбивали с высоких мест знаменитых вождей. Но сбивал их сам товарищ Сталин, а теперь даже как-то неловко — сбивать сбивают, но не палкою насмерть, а обидными словами.

Еще теплилось в памяти, как тотчас после кончины великого вождя Маленков объявил, что первым делом надо обуть, одеть и накормить народ, даже притормозив индустриализацию. И не стерлось в памяти, как этого Маленкова тут же заставили каяться в таком его заявлении. И заставляли каяться и те, кого сейчас свалили, и те, кто валил.

Темна вода во облацах, одно было ясно — хочет Никита Сергеевич полного счастья для народа, хочет он догнать и перегнать Америку в смысле продуктов питания, для чего надо ему править беспрекословно, чтобы как сказал, так и делалось. Тем более, хочет он, по всему видно, облегчить возжу, а то и вовсе отпустить чуток упряжь. А кто разнуздает — Маленков ли, Хрущев — все едино, не в личности суть. Культ личности себя не оправдал.

Но Москва занималась фестивалем, и было похоже — сама была удивлена, что ввязалась в это светопреставление.

По Первой Мещанской улице, названной отныне Проспектом Мира, заполонив всю ее ширину вдоль битком набитых народом тротуаров, двигался, шествовал, плыл к центру Москвы, гремел, пел, веселился, танцевал фестиваль — делегация за делегацией и над каждой — флаг — синий, красный, полосатый, с крестом, без креста, голубой, зеленый, многоцветный — сроду Москва не видела такого цветения иноземных флагов, невиданных одежд, радужного ликования красок. Сроду Москва не слыхала такой музыки, кликов, такого буйного веселья…

20

На пороге стоял молодой человек с чистым спортивным лицом, кудрявая старомодная бородка «лопаточкой» напомнила Юлии Семеновне какую-то давнюю давность, от чего она вздрогнула.

— Здравствуйте, — сказал молодой человек, — могу ли я видеть госпожу Юлию Семеновну Иванову?

— Это я, — тяжелым испуганным голосом ответила Юлия Семеновна, — входите, пожалуйста…

И отступила от двери.

Молодой человек коротко кивнул и шагнул через порог,

«Кто вы?» — хотела спросить Юлия Семеновна, но, кашлянув, спросила:

— С кем имею честь?

— Я — Коршунов, — произнес молодой человек и глянул на нее так, будто ожидал, какое впечатление произведет эта фамилия.

Теперь Юлия Семеновна сообразила, почему вздрогнула: гость был вылитый Евграф Лукич и, вероятно, носил старомодную бородку, добиваясь сходства.

— Вы очень похожи на Евграфа Лукича, — пробормотала Юлия Семеновна, протягивая руку.

Коршунов наклонился к руке:

— Вы помните моего отца?.. Благодарю вас…

«Что с вашим отцом?» — хотела спросить Юлия Семеновна, но воздержалась, понимая, что услышит печальный ответ. Однако молодой человек не ждал вопроса. Он поцеловал ей руку и выпрямился:

— Отец скончался в прошлом году…

— Боже мой, — сказала Юлия Семеновна.

Молодой человек печально улыбнулся:

— Ему было восемьдесят девять лет…

Юлия Семеновна открыла дверь в комнату. Гость вошел за нею.

— Как же вас зовут? — спросила Юлия Семеновна, радуясь, что Лаура навела порядок сегодня утром и квартира выглядела прилично.

— Эжен, мадам, — начал было гость по-французски, но как бы поправил себя: — Евгений Евграфович.

— Садитесь, пожалуйста, Евгений Евграфович…

Не разглядывая комнату, гость остановился возле тяжелого кресла, ожидая, пока Юлия Семеновна сядет на диванчик, сел на мягкий край торчком, вытянувшись к хозяйке с готовностью отвечать. Юлия Семеновна сидела удобно, оперевшись спиною:

— Откуда же вы знаете о моем существовании?

— О, Юлия Семеновна! Я имею удовольствие выполнить просьбу моего отца… Просьбу, которая, увы, сделалась завещанием… У Каневских не оказалось вашего адреса. Но я поручил моему секретарю, и он разыскал вас.

«У каких Каневских?» — насторожилась Юлия Семеновна и спросила:

— Чем же вы занимаетесь?

— Я — адвокат. У меня небольшая контора с постоянной клиентурой.

— А что вас привело в Москву?

— Всемирный фестиваль молодежи, мадам. Я никогда не бывал в Советском Союзе. Один из моих клиентов пригласил меня в это путешествие, и я с радостью воспользовался приглашением

— Вы разговариваете по-русски так, словно никогда не уезжали из России.

— Благодарю вас… В доме моего отца говорили по-русски. Все, даже прислуга.

Молодой человек сидел перед нею, как посланец из давних дней. Он вызывал в ней странное чувство приятной печали.

— Извините, Евгений Евграфович, сколько вам лет? — грустно улыбнулась она.

Коршунов вспыхнул румянцем:

— Тридцать три года.

— Вы женаты?

— Да, мадам. У нас с Клод двое детей — Мари и Этьен, — ответил Коршунов и улыбнулся — У нас с Клавой двое ребят — Мария Евгеньевна и Степан Евгеньевич.

— А кто ваша матушка? — спросила Юлия Семеновна, чувствуя неизъяснимое желание говорить старые, забытые слова.

Молодой Коршунов посмотрел внимательно, с некоторым удивлением и сказал нерешительно, даже смущенно:

— Вы были знакомы… Насколько я знаю… Мы — в некотором роде… Извините, Юлия Семеновна… Это выглядит и смешно и странно, для вас, по крайней мере, мы ведь — родня…

— Боже мой! — всплеснула руками Юлия Семеновна и порозовела. — Скорее, расскажите! Каким образом? Когда я была знакома с вашей матушкой? Кто она?

— Княжна Голицына…

Память хлынула горячим, будто прорвала некрепкую преграду. Юлия Семеновна могла знать только одну княжну Голицыну — резкую, шумную, постоянно шокирующую всех вокруг — свою кузину! Так это тогда называлось. Позвольте, кем же она доводилась?.. У дедушки была сестра, мамина тетка, вышедшая за Голицына!.. Так вот ее, теткина внучка…

— Боже мой! Надин! — вскрикнула Юлия Семеновна.

Молодой Коршунов опустил повлажневшие глаза:

— Да…

— Дитя мое! — пробормотала Юлия Семеновна, не замечая, что бормочет по-французски. — Вы — сын Надин Голицыной? Я потрясена… Боже мой, Надин, Надин… О, вы не могли знать ее в юности! Это была несомненно выдающаяся женщина! Она была суфражистка, мне помнится, даже коммунистка! Она дружила с Жоресом и плевать хотела на Клемасо! Она рисовала его кончиком зонта на песке — вот с такими усами — и плевала! Это было очень неприлично и очень смешно! И еще она курила очень длинные турецкие папироски!..

Молодой Коршунов слушал, опустив голову. Прорвавшаяся память захлестнула Юлию Семеновну:

— За что она его не любила, я уже не помню… А может быть, она рисовала Пуанкаре? Пуанкаре, кажется, тоже носил усы… Но — позвольте, друг мой, за нею ведь ухаживал этот красавец-капитан, капитан… Я не помню, как его звали…

— Спасибо… Вы очень добры… Это был капитан Фрижье…

— Боже мой! Разумеется! Как я могла забыть! Он же катал нас в своем длинном