Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

– Завтра можешь не выходить на работу. Приказ я подпишу вечером. В конторе расчет получишь.

– Да что же это такое делается? – охнула Платонида. – Куда же я с ребятами-то?

– Думать надо лучше. Как одумаешься, можешь найти меня. Я пока оставляю дверь открытой.

…Жаловаться было некому. Никто не мог подтвердить домогательства начальника к солдатке Гуськовой, да и на люди выносить этот сор она бы не посмела.

А вот приказ, который написал Травин на увольнение, изобиловал недостатками в ее работе. И было трудно возразить на то, что лошади недополучали до нормы сена, что не хватало овса, что крыша прохудилась и текла, что в конюшне было холодно…

На все лето Платонида осталась без работы. Лето они еще пережили благополучно: грибы, ягоды, овощи, рыба, а в зиму вошли с тревогами.

Пришла Авдотье Ивановне похоронка на мужа. Погиб Данила Андреянович, георгиевский кавалер, кавалер ордена Красной Звезды, под Курском сложил голову уварский ухорез и атаман. Вслед за этой бедой пришла другая: убралась на кладбище и сама Авдотья Ивановна.

Совсем стало грустно. И с Ленинградского фронта идут вести невеселые. Затяжные оборонительные бои, голодаюший город, голодающие защитники. И в ларе с мукой у Житьевых запас истощился.

…Уже в конце октября это было, снежок кое-где выпадал и не таял, пришел с запани взволнованный Катыря.

– Я, девка, сегодня едва в штаны не напустил. Натерпелся страху, – рассказывал он Платониде. Зашел на болото посмотреть, не осталось ли клюквы, чтобы знать по весне, где журавлиху брать. И вижу – лось задранный лежит. Видимо, только-только эта драма случилась. Хотел было отрезать от ляжки кусок, да только наклонился, а в кустах рев страшенный, и медведь встает…

Рявкнул на меня, и только кусты стрещали, убежал.

А я не посмел дальше хозяйничать. Поскорее убрался восвояси.

Платонида не стала жалеть Катырю, а ушла домой, ни слова не говоря, взяла большой берестяной заплечный пестерь, нож, которым муж бил скот, острый, как бритва, и почти в пробеги побежала на указанное Катырей место.

Катыря говорил правду. На небольшом верховом болотечке, который в народе именовали Лакомцем, нашла она задранного лося, около которого валялся брошенный Катырей нож.

Было тихо. Только сорока, усевшаяся на чахлую березу, докладывала затаившимся птицам и зверью лесные новости.

Платонида огляделась. Если медведь сторожит добычу, то, верно он здесь, в этих кустах.

Унимая страх и нервную дрожь, Платонида обратилась к воображаемому медведю:

– Михайло Потапыч, медведь-батюшка, не гони меня, бабу несчастную, поделись со мной добычей твоей, не себе прошу, малым детушкам…

Платонида прислушалась, в какой-то момент показалось ей, что в чащобе будто бы вздохнул кто-то.

Она поставила пестерь и быстро напластала с лосиной ляжки полный короб мяса.

Потом она встала осторожно, поклонилась до земли:

– Спокойного сна тебе, Потапович, в берлоге твоей.

Продела руки в лямки ставшего тяжелым пестеря и побежала рысью домой. Не доходя до дому, она прикинула, что успеет еще сбегать в лес, еще нарежет пестерь мяса… Глядишь, и одолеют зиму.

И она снова побежала в лес, и на следующий день бегала. Она слышала, как ходил вокруг оставленной добычи медведь, как урчал и хоркал, но не прогнал ее грозным ревом и страшным видом своим.

…Платониде удалось пристроиться на малые деньги истопницей в школе. Но этой зарплаты не хватало и на хлеб. Искать поддержки было не у кого. Катыря съехал от них в деревню на запань. Лахов сам едва волочил покалеченные ноги…

К апрелю кончилась и картошка, и мясо, рыба в реке не ловилась, слишком низким был уровень воды. Скатилась рыба в большую реку.

По утрам Платонида делила между детьми последнюю картошку, по картошине на каждого. В школу дать уже было нечего.

Еще бы месяц, полтора прожить до первой крапивы, до весенней рыбы…

Выход у Платониды был: поклониться Травину. Но сама мысль об этом загоняла ее в депрессию. Порой она сидела на табуретке, сложив на коленях руки, и глядела бессмысленно в окно. Без дум, без желаний, без воли.

Однажды прибежал из школы перепуганный Васька:

– Мамка! Там, в школе, Надька наша упала, говорят: голодный обморок. Дай чего-нибудь сладкого… Говорят, ее надо чаем сладким отпаивать.

Платонида встрепенулась, хотела было бежать спасать дитя, но спасать было нечем. Ни хлеба горбушки, ни сахара куска.

А Надьку уже вели из школы под руки Колька и старшая Клавка.

И эта беда брела снова к ней. И никто, кроме ее самой, не мог развести эту беду.

– Ждите! – сказала она детям. – Я скоро вернусь.

И она прошла, тяжело шагая по дороге в контору, стоявшую на горе.

– Чего тебе? – Травин даже не поднял головы от стола, когда в дверях появилась Платонида.

– Работа нужна! – выдавила она из себя хрипло. – Дети голодают.

– Что, поубыло спеси? – На этот раз Травин уже посмотрел на Платониду.

Платок свалился с ее головы, щеки горели нездоровым румянцем, а глаза были полны тоски. И все равно даже в фуфайке, разношенных подшитых валенках, была хороша.

– Или ты все еще со скребком ходишь?

Платонида молчала.

– Так что же молчишь?

– Я готова на все, – тихо сказала она. Но Травин услышал.

– Ну, так давно бы. А то брыкаешься, как необъезженная кобыла. Завтра утром детей отправишь в школу, я к тебе приду. Подготовься. Поняла?

– Поняла, – ответила Платонида, едва справившись со спазмами в горле. – Мне аванс нужен. Дети голодают.

– Ладно. Иди в кассу, я скажу.

Травин откинулся на стуле и постучал в стенку.

– Марья, выдай Гуськовой аванса сто рублей и талон на муку. Она с понедельника в лес выходит.

…Травин пришел не таясь. Белым днем. Он овладевал женщинами и девушками участка, как щелкал орехи.

Он закрыл на крючок дверь и, не говоря ни слова, опрокинул Платониду на кровать.

И она не оказала ему никакого сопротивления. Только слезы потекли по зардевшимся щекам.

– Завтра приду снова, – сказал он. – В это же время. Мне понравилось.

Это произошло в середине марта. Это было ужасно. И вот-вот должны были вернуться фронтовики. Война заканчивала свою страду.

Глава 16. Фронтовики вернулись

Война, унесшая миллионы жизней, наконец, выдохлась и умерла сама с переломленным хребтом. С цветением черемух, яблонь, сирени вернулся мир.

Пароходы, полные фронтовиками, приходили чуть ли не каждый день… Через одного, через двух на третьего, но возвращались битые, стреляные, калеченные, радостные фронтовики.

Женщины окрыленно летали по поселку, ребятня хвасталась обновками и подарками, привезенными отцами и братьями с войны. И только Платонида ждала мужа со страхом и немыслимыми