Заблуждения - Агата София

с дедушкой играют в «Извозчика» – это игра, нарисованная на листке бумаги. «А что такое извозчик?» – спрашивает девочка, и дедушка терпеливо ей объясняет. У девочки роль городового. Она должна остановить извозчика и спросить: «Как ваша фамилия?» Извозчик, он же дедушка, лихо отвечает: «Прутинкович-Фьютинковский», при этом в первой фамилии дедушка произносит «пр», как говорят лошади, когда хотят ее остановить («Тпру!»), а «фью» во второй он просвистывает. Это получается очень весело.

Дедушка играет на пианино. Инструмент стоит в спальне, потому что в гостиной места для него нет. Девочка входит в спальню за дедушкой и садится на пуфик – это такой маленький мягкий табурет, который стоит около трюмо – так называется зеркало со столиком в спальне. Трюмо – предмет особых девочкиных вожделений. В нижнем отделении за стеклом стоят разные фигурки, коробочки и всякие безделушки – так их называет бабушка.

Трогать их нельзя, потому что они хрупкие. На них можно только посмотреть. Сидеть тоже можно только на пуфике. На кровати – нельзя. На кроватях только спят. Днем на них садиться бабушка не разрешает. Можно только дедушке и то только поздно вечером, когда он читает девочке сказку, а она уже лежит в кровати.

Когда девочка гостит у бабушки с дедушкой, он уступает ей свою кровать, а сам спит в гостиной. Потому что он долго еще сидит за столом в темноте, только с настольной лампой, и что-то пишет по работе. После сказки девочка вспоминает, что не спросила у дедушки что-то самое главное, ведь дедушка знает все, но, успокаивая себя тем, что обязательно сделает это завтра, засыпает.

Здесь у нее есть кукла. Ее зовут Соня. Она барышня, потому что она сделана из папье-маше, одета в изящное с кружевом платье и в шляпку с вуалью и потому, что так говорит бабушка. Эта кукла девочки, но живет она у дедушки с бабушкой. Дома девочка по ней скучает.

Мама с бабушкой не ладят. Девочка давно это поняла. Папа называет это «классическими отношениями свекрови и снохи». Она знает, что не может дома с восторгом рассказать о волшебных днях и часах, проведенных с бабушкой и дедушкой. Но она хранит это в своей памяти, и от этого они становятся еще более ценными.

Вечером в воскресенье девочку забирает папа и привозит ее домой. Уже поздно, девочке пора спать. Другая бабушка разбирает ей ее диванчик – «ее кровать, на которой можно посидеть днем», и рассказывает ей совсем другую сказку.

Эту другую бабушку девочка тоже любит. Другая бабушка – «мамина», а бабушка и дедушка – «папины» – так мама говорит, всем своим видом показывая, что тут равенства и быть не может.

Вдруг в комнате включается свет. И все происходящее далее занимает всего лишь минуты или даже секунды, но остается шрамом очень надолго. Мама вытаскивает ее из кровати и тащит в прихожую, где стоит телефонный аппарат. Трубка лежит на столике, рядом с ним.

«Возьми трубку!» – мать орет. Ее красивое лицо искажает отвратительная гримаса.

Девочка не хочет брать трубку. Она не знает, кого она услышит в трубке, но чувствует, что там что-то очень нехорошее. Мать злится. Девочка начинает плакать…

«Я сказала тебе, возьми трубку! – мать ударяет ладонью по столику, отчего телефон подпрыгивает, а девочка вздрагивает, пугаясь еще больше: – Возьми! – орет мать, – и скажи своей любимой бабушке (она произносит это слово притворно-сладким и одновременно каким-то жутким голосом), что она тебе больше – не бабушка! Ну! Ты мать свою любишь? Любишь? Так говори!»

Девочка любит свою маму. Но и «папину» бабушку она тоже любит… Не может же она ей такое сказать…

Девочка берет трубку и, захлебываясь слезами, подносит ее к уху. Она не может произнести ни одного слова и уже ревет в голос. Она не слышит, да и не видит, потому что глаза залиты слезами, как открывается дверь ванной и в одних трусах, толком не вытершись полотенцем, выбегает отец. Она только чувствует, что его руки поднимают ее и относят в постель. Он осторожно кладет ее на диванчик и сердито говорит напуганной «маминой» бабушке: «Как вы-то могли допустить?»

Возбужденные голоса матери и отца удаляются в сторону, в глубь квартиры, и вскоре затихают. Бабушка гладит ее по головке. Девочка закрывает глаза. Она представляет себе спальню бабушки и дедушки. Над гардеробом висит картина в большой золоченой раме. Там море и лунная дорожка. Когда дедушка читает ей сказку, девочка всегда смотрит на эту картину… В ее сознание проникает горькая правда: это не кончится никогда. Ей придется приспособиться, приноровиться. И, коль уж так получилось в ее жизни, единственное, что она может себе позволить, не переставая любить всех, – не стать оружием одной стороны против другой. Она большая девочка, но… не просите ее об этом

Клятва

Испытываю сложности с клятвами.

Ты однажды спросил меня: а если вдруг со мной что-то случится, и я стану странным…другим, ты не перестанешь любить меня? Клянись, что не предашь меня. А я хотела быть честной с тобой, потому что другое в наших отношениях не имело бы смысла, и ответила, что клясться не буду. Кто знает в какой момент с меня спросят за это и что потребуют взамен. Может ли человек знать наперед, что при любых обстоятельствах, будет тверд и непоколебим?

Как-то в школе, нам дали тему сочинения: "Как готовить себя к подвигу". Это была моя личная катастрофа, потому что я уже тогда была уверена, что это невозможно. Ведь подвиг – это что-то сверхчеловеческое, сверх сиюминутное. Так и написала. Учительница была очевидно разочарована, а одноклассники крутили у виска- чего проще было набросать эссе на примере литературных героев.

Клятва- тоже что подвиг, просто с отложенным платежом.

Я не клялась, но, я, конечно, да… я не перестала.

st Адам II. Без правил

I

Они сидели напротив друг друга. Женщина и мужчина: всегда одно и тоже, все прочие условные свойства ни в счет, только это.

Мужчина вполне свободно чувствовал себя в большом офисном кресле, отклонившись на его спинку, чуть покачивался в нем, более по привычке, чем с намерением показать свое превосходство в отношении женщины. Хотя женщина и не обратила бы на это внимание, что уже говорить о последующем анализе увиденного – она была полностью поглощена своими мыслями. Мало он, психиатр Михаил Ефимович Кац, видел таких женщин: несчастных и растерянных родственниц