Заблуждения - Агата София

Эта была другая, по ощущениям, по всему, он был приятно заинтригован.

– Я здесь не практикую. Ну, то есть, меня здесь быть не должно: моя коллега вызвала меня на консультацию, и потом… – Михаил Ефимыч начал мягким вкрадчивым голосом: такой вот он весь готовый к пониманию, равно как и к увеличению суммы своего чека, но вовремя вспомнил, что эта больница бесплатная и у него нет заготовленного алгоритма для таких случаев.

Женщина сидела на стуле и смотрела на стену за его спиной, бог знает когда и сколько раз, крашенную масляной краской, на которую потом наклеили дешевые бумажные обои, не дойдя значительное расстояние до линии лепнины у самого потолка. Эх… Смотрела на два календаря, висящие на гвоздиках: первый с фотографией Одигитрии, красивой беленькой и будто зефирной церквушки, второй с двумя оленями на фоне леса, хотя… она прищурилась даже – это рисунок, не фото, но очень реалистичный.

Михаил Ефимыч проследил за ее взглядом и тоже обернулся назад, у него это вышло неловко: в месте под галстуком с золотой булавкой оттопырилась планка светлой сорочки, из- под нее стала видна его волосатая, с рельефными мышцами грудь. Женщина ткнулась в нее глазами и тут же перевела взгляд на его раннюю лысину: на вид Михаилу Ефимычу было не больше 34–35 лет.

– Да! Природу не обманешь! – он перехватил взгляд Евы, смущенно хихикнул, автоматически пригладил волосы, притворно покашляв в кулак, чувствуя себя до крайности дураком. Какая необыкновенная женщина. Она и слова ему не сказала еще, а он уже оправдывается перед ней, черт побери! Он сдвинул брови и решительно произнес: «И так!» И только после этого он опять взглянул на женщину. Он не спросил ее имени, как начать разговор? Неожиданно, она сама пришла ему на помощь.

– Михаил Ефимыч, я – Ева.

Она замолчала, не зная надо ли продолжать, или стоит дождаться каких-нибудь слов от него. Потом она судорожно вдохнула, взмахнув при этом изящно кистью, словно этот жест помогал ей набрать воздух, замерла на секунду, и протянула руку Михаилу Ефимычу.

Он тотчас взял ее, еще поразился ее невесомости, и к своему удивлению потянулся поцеловать, но вовремя остановился, и прилагая как можно меньше силы.

– Кгхм! – Михаил Ефимыч, смотрел в упор на Еву, отринув приличия: у него приоткрылся рот, закрылся, глаза моргнули, стало видно, что ресницы у основания желто – рыжеватые, это при черных-то бровях, а слова все никак не выходили от него: «Гкхм!»

II

Ева почти физически ощутила на себе взгляд врача: приторный, он помадкой растекался по ее голове, лицу и дальше вниз. Она давно заметила это у мужчин: когда она чувствует себя уязвленной, усталой, издерганной, ей похоже – не выспаться – никогда, и не до внешнего лоска, она становится натуральной приманкой для противоположного пола, как честный кусок мяса без усилителей вкуса, приправ и гарниров.

– Я… Мне можно его увидеть? Мне надо сказать, даже нет, просто увидеть, что с ним все хорошо.

– Ну, порядок…

– Знаете, он назвал меня старой обезьяной… Я не обиделась. Это была шутка… в общем… наверное…

На лице Михаила Ефимовича ничего не поменялось. А Ева не знала, хотелось бы ей, что бы на нем отразилось сочувствие. Наверное – нет, сочувствие имеет оттенок унизительности. Нет.

– Да, в том кафе. Это недалеко от нас… где мы живем. Мы иногда ходим туда: я пить кофе, он— чай. Он… Я… У нас есть желание разговаривать обо всем, вы понимаете? Дома мы скованны… домом. Я не знаю как это объяснить. А в этом кафе всегда мало посетителей, особенно среди недели.

На столе Михаила Ефимовича лежала модная кожаная папка- портфель. На последних словах Евы, он расстегнул и застегнул на ней молнию. Ева не заметила этого, как не заметила, что он сделал это еще два или три раза подряд.

III

Барменша в том кафе приветливо радушно улыбнулась, будто только их и ждала – принятые правила этикета между завсегдатаями заведения и его персоналом.

– Она старая! – Адам присел к барной стойке и кивнул в сторону Евы, – Любит только дома сидеть, – театрально пожаловался он барменше. – Старая обезьяна!

Ева вздрогнула и застыла от обиды – привыкнуть к такому невозможно. Каждый раз его жесткая ирония как удар хлыстом. Барменша промолчала (это не ее дело), на ее лице промелькнуло сочувствие (хотя это не ее дело), которое тут же сменилось дежурной улыбкой, она занялась бокалами, спеша переставить их с места на место, так что ей пришлось повернуться к гостям спиной.

Потеряв внимание барменши, Адам обернулся к Еве, чуть обнял, покачал за плечи как маленького ребенка (слишком театрально).

– Старая глупая обезьяна! Любит меня. Да, маленькая? Ты меня любишь? – заговорил он, сюсюкая…

В приторно-детской интонации его голоса было что-то зловещее, или это было в его улыбке, превратившей лицо в маску с пустыми безжизненными глазами? Ева не ответила, не желая провоцировать его на большее, барменша все еще стоя спиной к ним позвякивала бокалами, выжидая момент.

Ева смотрела прямо перед собой в зеркальную стену бара, на полки, уставленные бутылками и какими-то стильными штуками, она не различала деталей – все расплылось, в глазах стояли слезы.

Она чуть вздернула подбородок и держала голову неестественно прямо, чтобы не дать им пролиться. Сейчас бы… закрыть глаза, и чтоб все исчезло. Она просидела так, пытаясь успокоиться, несколько минут, а потом скосила глаза на руки Адама, лежащие на барной стойке.

Он, будто ничего не произошло, живо обсуждал с барменшей марки виски (та, убедившись, что конфликт исчерпан, радостно вернулась к своей работе). Адам плел что-то веселое про древних ирландцев, барменша хмыкала, в одном моменте рассказа так просто рассмеялась в голос.

Он увлечен, не станет обращать на Еву внимание. Она осторожно развернулась на барном стуле, и в тот же момент столкнулась с его прямо направленным на нее взглядом. Ее обожгло, она отшатнулась всем телом, как если бы перед ней в действительности полыхнуло пламя.

Адам самым внимательнейшим образом рассматривал ее, бесстрастно, как лабораторную крысу. Это длилось не более двух секунд, затем взгляд его потеплел и трансформировался в несчастную или скорее растерянную гримасу. Глазами, полными неподдельного отчаяния и мольбы, он глядел на Еву, не наигранно терзаясь от своих недавних слов и действий. Как это возможно…

– Ева.

Он взял ее руку, поцеловал ладонь, склонив перед ней голову, прижал ее руку к своему лбу, зажмурил глаза, и горячо шепнул: «Прости, я –