Останься со мной - Айобами Адебайо

class="p1">На вершине никого не оказалось. Я немного побродила и нашла деревянную табличку с нацарапанной надписью: «Пророк Джозайя уехал в путешествие. Возвращайтесь за чудесами через месяц». Не повезло пророку, подумала я, ощупав толстую пачку банкнот в кармане. Я хотела дать ему денег. В первый раз он денег не просил, но я решила, что нелишне будет сделать ему подарок. Моя бутылка опустела, в горле пересохло и в глазах потемнело. Я испугалась, что на обратном пути упаду в обморок, и обошла вершину кругом, надеясь найти забытую кем-нибудь бутылку воды и молясь, чтобы та не оказалась заражена холерой. Тогда-то я и увидела сарай — четыре деревянных столбика, образующих неровный прямоугольник, с навесом из пальмовых веток.

Под навесом пророк Джозайя и миссис Адеолу занимались сексом. Я видела ее лицо: ее глаза были закрыты, вероятно, от наслаждения. Пророк был в своем колпаке, который грозил свалиться; накидка задралась до пояса, голый зад ходил туда-сюда. Его тощие ноги напоминали палочки.

Я ушла прежде, чем они меня увидели, и следующие два месяца просидела дома в ожидании родов. Перестала ходить в салон, а когда старшая стажерка приходила отчитываться о дневной выручке, отправляла к ней Акина. Я не готовила и не убиралась. Акин покупал еду у уличных торговцев, сидел со мной в детской и следил, чтобы я ела. Он покупал газеты, но я их не читала. Однажды утром я сказала, что берегу силы: когда ребенок захочет появиться на свет, я смогу тужиться. Он не стал говорить, что нет никакого ребенка, не стал спрашивать, почему я не родила после девяти месяцев беременности. Он лишь поцеловал меня в подбородок и ушел на работу, а вечером вернулся и сказал, что, если я хочу быть сильной и родить здорового ребенка, мне нельзя все время сидеть дома. Он не упоминал о психиатрах, его слова не были похожи на шутку, он не высмеивал свою сумасшедшую жену. Он говорил со мной так, как я хотела, — как счастливый будущий отец. Я послушалась и на следующий день пошла на работу.

Как-то раз в субботу вечером я открыла дверь своего дома и обнаружила на пороге Фуми в окружении сумок и коробок. Таксист высадил ее и уехал, подняв облако пыли.

— Отойди, дай пройти, — велела она.

Я встала у двери, как охранник, а она зашла и по очереди затащила свое барахло. Ее сумки и коробки заполонили всю гостиную. На ней было темно-синее бубу[17], голову она обвязала шарфом того же цвета. Светлая кожа сияла в солнечном свете, струившемся в дверной проем.

— Где моя комната? — спросила она, затащив все сумки.

— В этом доме? Ты бредишь?

— Послушай, женщина, я пыталась с тобой поладить. Но с меня хватит. Это дом моего мужа. С какой стати я не могу жить в доме своего мужа? — Она размотала шарф и обвязала его вокруг талии. — С какой стати? Ты, ведьма, я просила тебя подвинуться, чтобы нам обеим хватило места сесть. Но если продолжишь в том же духе, я столкну тебя с кресла.

— Не я же на тебе женилась. Твоего так называемого мужа нет дома. Вот вернется и задашь ему свои глупые вопросы. — Я указала на дверь. — А сейчас выметайся из моего дома.

— Знаешь что? Я вижу, что ты шевелишь губами, но не слышу ни одного слова! И я уйду из этого дома, когда увижу одну вещь!

— Выметайся, я сказала! — Я кричала и с каждым словом хлопала по бедру.

— Я уйду, если ты поднимешь блузку и покажешь свой живот! Ты беременна уже больше года! Покажи живот, а то в городе говорят, что ты носишь под платьем тыкву-горлянку! Да-да, тебя раскрыли. — Она рассмеялась. — Но ты можешь доказать, что злые языки клевещут зря. Покажи живот, чтобы я увидела его своими глазами, и я оставлю тебя в покое. Богом клянусь.

Я подперла рукой подбородок и положила другую руку на свой огромный живот.

— Чего молчишь?

А что я могла сказать? Что я беременна на самом деле? Что у меня до сих пор не было месячных и, подними я блузку, из-под нее не выпала бы тыква-горлянка или подушка. Фуми увидела бы мой круглый живот с натянутой кожей, крест-накрест покрытой растяжками. Я могла бы сказать, что не беременна, что на УЗИ ничего не видно, хотя ребенок толкается каждую ночь, не давая мне спать. Что мои стажерки решили, что я сошла с ума, а последний врач, у которого я побывала, направил меня к психиатру.

Но я не могла ей это сказать; я могла сказать лишь одно. То, чего она совсем не ожидала. Я закрыла дверь и повернулась к ней:

— Пойдем. Я покажу тебе твою комнату.

Я отвела ее в детскую.

Я не была дурой и понимала, что рано или поздно муми заявится и проверит, живет ли Фуми с нами. Если бы я начала с ней конфликтовать, стало бы только хуже. Муми попросила бы меня уйти, и, хотя Акин все время твердил, что любит меня, я больше ему не верила. Но мне хотелось ему верить. У меня не было ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. Акин был единственным, кто стал бы меня искать, если бы меня украли.

Сейчас я понимаю, что именно поэтому смирилась со всеми последующими унижениями: мне нужен был кто-то, кто заметил бы мое отсутствие, если бы я вдруг пропала.

Часть II

10

Илеша,

декабрь 2008 года

Я копаю отцовскую могилу. Вообще-то я не должен этого делать, но зять переоценил свои силы и не справился, хотя обещал. Первенцу положено копнуть первый раз и последний. Остальное делает зять, а если не может, нанимает рабочих. Я-то думал, Генри позовет могильщика; сейчас все так поступают.

Помнишь, Йеджиде, много лет назад я говорил, что эта традиция скоро отомрет? После смерти твоего отца, когда твои близкие готовились к похоронам, ты сказала, что я должен копать могилу, хотя тогда мы еще не были женаты. Твои мачехи не позволили, а ты плакала, пока белки твоих глаз не покраснели. Я пытался тебя утешить, говорил, что это неважно, ведь через несколько лет все станут нанимать рабочих и никто уже не будет копать сам. Не знаю, слышала ли ты меня тогда: ты плакала, пока не уснула.

Тогда мне было стыдно признаваться, но я вовсе не хотел копать могилу твоему отцу. Я верил в