Останься со мной - Айобами Адебайо

— Я была у врача, но она ничего не понимает. Ей нужны очки — она не видит ребенка на УЗИ, а? Ребенка, который уже начал толкаться!

— Толкаться?

— Ну да, вот только что толкнулся. И хватит качать головой. Хотя нет, качай сколько влезет; качай, пока она не отвалится. — Я залезла под простыню. — Когда я возьму ребенка на руки, тебе будет стыдно — тебе и всем, кто считал меня бесплодной. Даже эта дура врач сгорит со стыда.

— Ты в курсе, что со стороны кажется, будто ты спятила?

— О чем ты говоришь? — Я обхватила живот и стала ждать ответа.

Он разделся до трусов и лег рядом.

— Йеджиде, пожалуйста, убавь свет.

— Что ты до этого сказал?

Он перекатился на живот и отвернулся.

— Акин? Ты считаешь, я спятила?

— Ты не беременна, а Фуми не переедет. Можно мне теперь поспать? — Он натянул покрывало на голову.

Его слова расползлись по комнате и затаились, как муравьи-солдаты, а под утро, когда я проснулась и захотела в туалет в десятый раз за ночь, без предупреждения ужалили. Я села на кровати и глотнула воды из почти пустой бутылки, которая теперь всегда стояла у меня на прикроватном столике. Прокрутила в голове его слова. У меня возникли вопросы.

Я была на четвертом месяце беременности; живот рос день ото дня, но муж предпочитал верить некомпетентному врачу и повторял, что я спятила. Он что же, ослеп? Не видел мой живот и опухшее лицо? Даже незнакомые люди их замечали. Повсюду меня приветствовали словами «лоджо икунле а гбохун ийя а гбохун омо о» — «да будет слышен голос матери и ребенка, когда ты родишь». Незнакомые люди желали мне добра, молились, чтобы мы с ребенком пережили роды. Мне уступали место в набитом такси; мне больше не приходилось стоять в очереди в банк, меня всегда пропускали вперед. Неужели Акин считал, что я ненормальная, что я подхожу к прохожим на улице и говорю, что беременна? Со дня нашей свадьбы я ни разу не говорила ему, что беременна, так почему ему было трудно мне поверить теперь?

Я лежала в кровати, сложив руки на животе. В голове ощущалось напряжение; начиналась мигрень. Акин пошевелился и потянулся во сне. Я смотрела на его чисто выбритый подбородок; мне хотелось его погладить, и я сжала кулак, борясь с искушением. Я все еще смотрела на него, когда он открыл глаза.

Он потер глаза руками.

— Ты не спала?

— Почему ты меня так ненавидишь?

Он почесал затылок.

— Ну вот опять. Поспи, Йеджиде.

— Если я сдам анализ и выяснится, что я беременна, ты мне поверишь? — Я попыталась дотянуться до его лица в рассветной дымке. И не смогла.

— Йеджиде, тебе надо выспаться. Еще рано.

Я обустроила детскую в пустой комнате рядом с кухней. Создала особое пространство, где могла быть со своим ребенком, где нам никто бы не помешал. Вообще-то я не планировала обустраивать детскую; я сделала это, потому что Акин перестал со мной разговаривать. Он больше не ходил к Фуми по вечерам, а садился в гостиной, смотрел вечерние новости, читал газеты, но обычно просто сидел молча и не говорил со мной, даже если я сидела рядом. На все вопросы отвечал хмыканьем, в ответ на оскорбления молчал.

Я перестала провоцировать его и убеждать со мной поговорить и начала проводить вечера в свободной комнате, а не в гостиной. Разложила на полу игрушки, купленные для ребенка, поставила мягкое кресло, брала себе газеты, чтобы было что почитать, дожидаясь, когда зазвонит кухонный таймер. В этой комнате в окружении плюшевых мишек и ярких погремушек я читала о военных, которых обвиняли в планировании вооруженного переворота. Меня привлекло описание одного из них, подполковника Кристиана Оче, собиравшегося защищать диссертацию в Университете Джорджтауна в США, когда его вызвали в Генштаб. Я задумалась, как сложилась бы его жизнь, если бы он остался и защитил свою диссертацию. Возможно, сейчас он читал бы о событиях на родине в нижнем правом углу страницы какой-нибудь американской газеты. А еще мне стало любопытно, испытывал ли он обессиливающую грусть, садясь в самолет до Лагоса; думаю, да, но он ее проигнорировал, и вскоре она сменилась радостным волнением от возвращения домой.

В заметке также говорилось о человеке, чья судьба занимала всю страну, — генерал-лейтенанте Маммане Ватсе, действующем министре, лауреате поэтических премий и близком друге главы государства. Ватса и Бабангида были друзьями детства, в средней школе учились в одном классе, их призвали в армию в один день, а во время гражданской войны они командовали соседними батальонами. Бабангида был шафером на свадьбе Ватсы.

В то время я чаще всего сидела в детской, но в день, когда прочитала, что Ватсу, Оче и еще одиннадцать человек приговорили к смертной казни, села с Акином в гостиной и попыталась обсудить события. Но Акин переводил разговор на мой округлившийся живот, поэтому я пошла в детскую и не стала спрашивать его мнения насчет встречи Воле Шойинки, Чинуа Ачебе и Джона Пеппера Кларка[16] с Бабангидой. Мне казалось вполне логичным, что писатели подали апелляцию, ведь никакой попытки переворота не было — Ватсу и прочих судили за намерения. На следующий день, узнав о казни десятерых военных, включая Ватсу и Оче, я заплакала. Ватса до самого конца не признавал свою вину, но лишь много лет спустя нигерийские военные поставят под сомнение улики, которые привели к вынесению смертного приговора. Тогда Нигерия все еще была очарована Бабангидой и, как невеста в медовый месяц, не задавала каверзных вопросов.

Когда министр обороны объявил о казнях, я не пошла в гостиную, но слышала его заявление: Акин увеличил громкость. Мне хотелось подойти, пусть даже не разговаривать, а просто сесть рядом и чтобы он взял меня за руку. Но я боялась, что он молча уставится на мой живот с видом человека, увидевшего лужу рвоты.

В конце концов ледяное молчание Акина сменилось редкими теплыми словами. Несколько раз он даже заходил в детскую. Его слова занимали в комнате слишком много места, и мне становилось трудно дышать. С тех пор как я сказала, что беременна, он ни разу не спрашивал о ребенке, но в детской хотел говорить только об этом. Он пытался меня образумить, но облекал свои проповеди в форму вопросов, и вскоре я перестала на них отвечать. Пару раз он спросил, считала ли я своего ребенка спасителем; являлся ли мне этот ребенок в