Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин

к себе. Полубегом, с ускорением. Пока драпал, начал одумываться, накручивать себя по новой, собрался улицы прочёсывать методично, и тут чуть не врезался в Киру с Бельской, буквально чуть не врезался. Они выходили на проспектс с одной из линий. С 23-й или 22-й.

Выпалил: «Здравствуйте!» Смотрел не на Киру при этом, а на эту новую женщину. Нос к носу, запыхавшись, в лицо ей: «Здравствуйте!» Женщина отступила на шаг. Ответила с большим сомнением: «Добрый день». Кира засмеялась: «Таня, вы не пугайтесь, это всего лишь местная знаменитость, математик Александр из Словении. Он любит здороваться с незнакомками и называть их Кирой».

Я ей: «Здравствуйте, Кира». Она спутнице: «Ну вот, что я говорила?» Протягивает мне руку: «Здравствуйте, Александр. Очень приятно с вами познакомиться. Можете называть меня Кирой, раз уж начали».

Промолчал. Пожал ей руку, стараясь запомнить прикосновение. До сих пор мы знакомились без рукопожатий. Рука была сухая, живая, уверенная. Жмурюсь от чего-то, похожего на боль, когда вспоминаю сейчас. Хочется прикоснуться снова. Хотя бы к руке. Теперь, когда всё понятно и всё нельзя, хочется ещё невыносимей. Как положено.

Буквально. Буквально. Буквально. (Ещё 12 “буквально”.) Всё оказалось буквально.

Поздоровавшись с Кирой, отступил наконец на пристойное расстояние. Вытянул руку в сторону её спутницы: «Александр. Математик. Мариборский университет. Всё как сказали. Только я не знаменитость, это Кира пошутила». Бельская мне: «Очень приятно. Татьяна. Тоже не знаменитость. Философ. Humboldt-Universität, Берлин». Бросила хмуриться, стала академично приветливой, улыбчиво европейской и, главное, сдержанно человечной какой-то. Я чуть на немецкий не перешёл – до того не привык, чтоб такие женщины по-русски разговаривали.

Минут десять стояли, болтали на углу у заборчика, под сосной. Разговор, наверное, ничем не примечательный, если слушать со стороны. Бельская призналась, что не слышала про Марибор, я сказал, неудивительно, у нас и факультета-то нет философского, а вот я у вас унтер ден линден бывал неоднократно, ещё когда в Мюнстере учился. Серьёзно, в Мюнстере? как тесен академический мирок! а вы там, случайно, шульце-смита-иванову не встречали? как же, как же, доводилось.

И т. п., пустопорожнее слово за слово. Кира слушала, кивала, смеялась в унисон и время от времени вставляла: «Таня, а вы знаете, что Александр…», «Саша, а вы знаете, что Татьяна…» Добавляла подробности. Вздрагивал каждый раз, когда она говорила про меня. Поражался, сколько всего успел ей нарассказать за три встречи. И она всё запомнила. В этом самая невыносимая жуть – что она всё помнит.

Потом Кира свернула нашу светскую беседу. Виртуозно свернула: «Мы совсем вас заболтали, не будем злоупотреблять вашей интеллигентностью, вы ведь куда-то спешите», и т. п. Я вспомнил, как чуть не сбил Бельскую с ног. Сразу задёргался, забормотал что-то прощальное, начал их бочком обходить вдоль забора. Бельская мне: «Александр, раз уж я прямо здесь наткнулась на живого математика. Можно к вам обратиться за небольшой консультацией? В обмен на ужин в лучшем ресторане Юрмалы?» Дал ей свой местный номер: «Ну конечно! Конечно, обращайтесь!» И поскакал домой, не оборачиваясь.

В начале седьмого Бельская мне позвонила. Только-только дочитал её последнюю статью. Вычислил по фотографии на сайте HUB. Там и во всех публикациях она Tanya Belsky, защитилась в Майнце в 2011, философия сознания и Kognitionswissenschaft. Выпустила научно-популярную книжку на английском по материалам диссертации, успешную, немецкий перевод в шпигелевском топе Sachbücher добирался до шестого места. Сейчас куплю на амазоне, почитаю, если не смогу заснуть. А то статьи туговато у меня пошли. Оказывается, ни черта я не смыслю ни в философии сознания, ни в Kognitionswissenschaft. Надо бы срочно замазать пробел. Хотя бы тоненьким слоем.

Ещё по голосу в телефоне догадался, что Бельской никакие математические консультации от меня не нужны. Говорила она всё так же приветливо, но без светских околичностей. Уточнила в лоб: «Вы как-то эмоционально привязаны к Кире, да?» Сознался с облегчением: «Да, кажется. Привязан».

Встретились у концертного зала. Пока шли до ресторана, почти не говорили, но неловкости не было. Бывают такие редкие люди, с которыми на любой ступени знакомства молчание не равносильно неловкости. Вот Бельская из них. Не понимаю, как они это делают. Словно где-то на лице написано: ты думаешь о своём, я о своём, мы друг друга уважаем и не говорим ничего лишнего. Шёл, поглядывал на неё, пытался думать об умном, утрясти как-нибудь её статьи в голове. Вместо этого в голову лез Костыль. Ему бы понравилась Бельская. Не только содержательно, как мне, но и внешне. Она в его духе.

(Весь предыдущий абзац перечёркнут крест-накрест.)

Чучело. Пишу фоновую дурь. Лишь бы не писать о главном. Боюсь повторить то, что сказала Бельская в ресторане с видом на море.

ПСИХИЧЕСКОЕ

РАССТРОЙСТВО»

***

Оба слова были трижды зачёркнуты другой ручкой.

Той же новой ручкой было наискось приписано:

«НЕТ»

Оставшаяся треть страницы была пуста. Я нетерпеливо перелистнул. Убедившись в пустоте следующего разворота, начал листать дальше, страницу за страницей, не пропуская ни одной, всё лихорадочней и отчаянней, пока не уткнулся в обложку. Записей больше не было.

— Лобаааач… — застонал я, обращаясь к ночной веранде. — Гадский пааапааа…

С чем бы их сравнить, мои чувства в тот момент.

Пожалуй, вот с чем.

Когда я жил в Питере и перебивался частными уроками английского, у меня была немолодая ученица по имени Людмила. Работала она, если ничего не путаю, архитектором в «Максидоме». Для развития монологической речи старательно готовила к каждому занятию рассказ из жизни.

Я за её деньги готов был слушать что угодно, но Людмила интеллигентно боялась мне наскучить. Всегда подыскивала в жизни что-нибудь интересное. И вот однажды рассказала, как в конце семидесятых знакомый дал им с мужем почитать самиздатовскую «Софью Петровну» Лидии Чуковской. Дал в четверг, на одну ночь, потому что ему самому дали на неделю, и там уже очередь стояла на пятницу, субботу и половину воскресенья.

Копия была, разумеется, машинописная, под неправильным названием («Опустелый дом»). Вместо буквы «д» часто зияли пробелы; видимо, клавиша западала на машинке. Людмила с мужем пришли домой, сели на кухне, благоговейно извлекли машинопись из папки и принялись читать, передавая друг другу страницы.

«Софья Петровна» – едва ли не единственная повесть о Большом терроре, написанная по горячим следам, накануне войны. Плюс ко всему у Чуковской отличный слог. Даже сегодня, если в интернете откроешь, читается на одном дыхании. А Людмила, глотавшая «Софью Петровну» с подпольных страниц на застойной кухне, вообще обходилась без дыхания. И это не моя игра слов.