Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин

будто споткнулась о собственную шутку. Теперь я догадываюсь, что её смутили слова «повредился в уме». Видимо, она решила, что допустила бестактность. В конце концов, спародированный ею Сашка только что угодил в психбольницу.

Но это я сейчас весь такой умный и чуткий. В тот миг позднего августа на полуночной юрмальской улице мне было не до переживаний Татьяны Бельской. Я думал только о том, что это я, а никакой не Сашка, выдумал и выговорил свой псевдокомплимент, свою метапошлятину про взгляд с экрана и плоды коллективного труда. Я глядел в асфальт, по которому недавно ехала молодёжная “копейка”, и понимал, что не слез со сцены. Просто зрителя вроде Бельской в моём гадском театре ещё не бывало.

В общем, её следующая реплика застигла меня врасплох:

— Извините, Костя.

Я боязливо покосился на неё. Глупо приоткрыл рот, но никаких глупостей сказать не успел.

— Какой бесконечный сегодня день… — Она катнула взад-вперёд свою командировочную сумку.

— … Да уж.

Сумка прокатилась туда-сюда ещё несколько раз.

— … У вас – у Саши – можно принять душ? Мне кажется, меня сейчас вытошнит, если я не приму душ.

— Конечно, — закивал я. — Никаких проблем! Там хороший душ, после ремонта как раз…

— Я бы пошла в гостиницу, — объяснила она в сторону, как будто убеждая саму себя. — Но мне надо кому-нибудь это показать. Иначе я лопну. Честное слово, я лопну, если никому прямо сейчас… Вы ведь Сашин друг, вам можно показать… Вы поймёте, если вы дневник его читали… Дом же большой, да? — Её глаза переметнулись на меня. — Можно я потом до утра подожду где-нибудь в уголке? Утром мы вместе можем к Саше пойти, в «Обитель»…

— Вы можете спать во второй комнате, — сказал я. — Там наверху две комнаты с кроватями. Только насчёт белья постельного я не уверен…

Бельская замотала головой.

— Не важно. Это всё сегодня не важно.

Подёнки

Пока Бельская принимала душ на первом этаже, я воевал с чехлом, натянутым на кровать в незанятой спальне. Минуты три не мог догадаться, что он снизу пристёгнут к раме. Потом всё-таки прозрел, отстегнул. Под чехлом нашлось одеяло, подушки и хороший твёрдый матрац – всё без белья, но почти новое, никаких разводов и прочего. Если в одежде спать да футболку какую-нибудь нацепить на подушку, выходила вполне себе постель.

Бельскую, во всяком случае, всё устроило.

— Вы шутите, Костя, — сказала она в ответ на мои извинения. — У меня и дома такого царского ложа нет. — Она одобрительно похлопала матрац. — Посплю в кои-то веки по-человечески.

Окрылённый, я показал Бельской Сашкино кладбище продуктов в маленькой кухне напротив. Она жадно умяла банку оливок и полбруска сыра. Пока ела, нервно рассказывала несущественные подробности своего утреннего рейса из Берлина. Я предложил вскипятить чаю. Она согласилась. Я взял чайник, сходил за водой на первый этаж. В ванной заметил, что Бельская разложила у зеркала зубную пасту, щётку, флосс и два крема дорожных размеров.

Когда я вернулся с водой, Бельской на кухне уже не было. Она стояла на коленях среди книг в Сашкиной комнате, спиной к двери. В моей памяти это один из самых подробных кадров той ночи: свет торшера, первое шипение чайника, шелест страниц, женщина в чёрном джемпере, её заношенные сменные джинсы, её сырые волосы, стопки книг.

— Это так всё и было? — спросила она, не оборачиваясь. — Это всё Саша наставил?

— Да. Только вот ещё… — Я дошёл до стола, взял брошюру Бенидзе и Чибалашвили и вручил ей. — Я читал как раз, когда вы пришли.

— С ума сойти. — Бельская бережно пролистала бурые страницы, покачивая головой. — С ума сойти. — Она закрыла брошюру. Отыскала нашлёпку университетской библиотеки на задней стороне обложки. Провела по ней пальцем. Подняла глаза на меня. — Я только в Грузии это видела. Ну, ещё в Ленинке есть экземпляр, естественно. И в МГУ, если я не… Ну да, в МГУ – я же пробивала по каталогу… Кто бы мог подумать, что и здесь…

— У Киры то же самое? — спросил я. — Пунктирное самосознание? Такие же симптомы?

— Да-да, в общих чертах… — Она заметила что-то позади меня, на столе. — Костя, а там ещё вино осталось в бутылке? Можно мне чуть-чуть?

Не дожидаясь ответа, она пристроила Бенидзе-Чибалашвили на вершину ближайшей стопки, вскочила на ноги и бросилась в другую комнату. Я взял бутылку и двинулся следом. Когда сворачивал на кухню, Бельская копалась в своей сумке. Когда я вышел из кухни с чашкой, наполненной вином, она уже стояла на пороге своей комнаты с раскрытым ноутбуком на руках. Квинтэссенцию патриархального дискурса для моего сегмента рынка, то есть лицо Бельской, зеленовато подсвечивал экран.

— Я вам сейчас… — Она побрела по коридорчику в Сашкину комнату, не отрываясь от экрана. — Я сегодня, когда прилетела, сразу отправилась в гости к Кире. Мы с ней долго гуляли… Потом беседовали дома у них… Без Инги. Ну, то есть как без Инги: она всегда слышит в любом случае… Но, по крайней мере, дома её… Ага, ну вот. Фу, я уже начала бояться, что удалила случайно…

Она поставила свой компьютер на стол, рядом с Сашкиным. С благодарностью приняла чашку вальполичеллы. Сделав большой глоток, снова опустилась на пол – на сложенный вчетверо половик посреди комнаты. Осторожно, чтобы не задеть книжные стопки, вытянула ноги. Помню, носки у неё были тёмно-синие, с узором из голубых велосипедов.

Я сел на стул, боком к ноутбукам, лицом к Бельской.

— Костя, я сегодня видела… — Бельская сделал ещё один большой глоток. Отставила чашку в сторону, на пол. Положила руки на колени. С этого момента она почти не смотрела на меня. Смотрела вперёд, словно читала монолог с какой-то своей сцены. Какому-то другому, не известному мне единственному зрителю.

— Я сегодня видела – видела и слышала – самую поразительную вещь в своей жизни… — Её пальцы рассеянно застучали по джинсовой ткани, обтягивавшей колени. — Не просто видела – сняла на видео… Я вам сейчас покажу эту вещь поразительную… Но сначала – кое-что объяснить надо сначала… И – ну да, выговориться ещё. Мне надо выговориться. Чтобы не лопнуть ненароком…

Пауза.

— Пунктирное самосознание, — продолжила