Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин

— А открытка с Нани Брегвадзе тогда откуда? Может, забыли всё-таки? Может, была всё-таки поездка?

— Нууу, всё, конечно, возможно, — допустил я снисходительным тоном, который солидные, серьёзные люди включают в разговорах с шибко умными. — Но…

Я осёкся. Того «но», про которое я первым делом подумал, у меня уже не было. Родители умерли, бабушки умерли, дед умер, тётка Тамара умерла, дядя Саша застрелился ещё в 86-ом, все двоюродные дяди тоже давно на кладбищах лежат с ранними инфарктами. Остался брат, сводный, по отцу. Он-то, конечно, подтвердит, что я не ездил в детстве ни в какую Грузию, но насколько весомо его отдельно взятое свидетельство? Он же не жил с нами, бывал только редкими наездами. Мог пропустить, забыть? Да мог, конечно. Кого ещё спросить? Ну, допустим (подчёркиваю: всего лишь допустим) мы и впрямь ездили в Грузию. Допустим, в начале восьмидесятых. Тётя Таня, соседка – она, может, вспомнит? Или воспитательницы, которые с мамой работали, – хотя нет, этих я точно не найду. Только если мы после 84-го ездили, когда мама в школу вернулась, – кое-кого из учительниц тогдашних можно отыскать, расспросить…

Бельская внимательно смотрела на меня.

— Фотографии! — спохватился я на какой-то секунде. — Фотографии бы остались! Я все альбомы перерыл, когда родительские вещи разбирал. Там была бы хоть пара снимков из Грузии. А впрочем… — Я похолодел. Рука снова вцепилась в спинку стула. — Они же ездили в Литву в 87-ом… В Вильнюс, в Каунас… И ни одной фотографии тогда не сделали, вообще ни одной… Карту Литвы привезли, кассету привезли – сборник эстрады советской, и книжки для меня – не знаю, где они теперь, сто лет не видел ни кассету, ни книжки эти…

— Вы уверены, Костя? Уверены, что ваши родители ездили в Литву?

— Да нет, конечно! — я невольно повысил голос. С усилием одёрнул себя. — Не уверен… Но это же другой случай. Они без меня ездили. Меня там не было. Не мудрено, что я не уверен…

— А где вы были? — не унималась Бельская. — Где вы, Костя, были в восемьдесят седьмом году?

— Если бы мы ездили в Грузию, — я пропустил её вопрос мимо ушей, — родители вспоминали бы об этом… Регулярно вспоминали бы, до самой смерти… Особенно, если б я с ними ездил… Нет, — я покачал головой, медленно и упрямо. — Нет. Нет, мы не ездили в Грузию. Не запутаете вы меня, Таня. Это солнце, эти деревья на проспекте – это ложная память у меня.

— Я вам верю, — сказала Бельская. И продолжила как ни в чём не бывало: — В Тбилиси, на конференции, выступала Тамара Чибалашвили. Та самая Чибалашвили, — Бельская изогнулась и стянула антикварную брошюру с вершины книжной стопки. Полистала, явно разыскивая какое-то конкретное место. Потом опустила руку с брошюрой на колени, заложив пальцем искомую страницу. — Другой автор, Автандил Бенидзе, умер в начале девяностых. А Тамара Ираклиевна здравствует до сих пор. Буквально на этой неделе говорила с ней по телефону. Она эмигрировала в начале восьмидесятых. Сначала в Израиль, по маминой линии, потом в Штаты, потом в Австралию… Вы знаете про студенческие волнения в Тбилиси в семьдесят восьмом?

— …Нет, — признался я, секунду поколебавшись.

— Тогда новую конституцию Грузинской ССР принимали. Решили между делом убрать из статьи о языке всякое упоминание грузинского. Прежняя конституция, сталинская, провозглашала, что грузинский язык государственный, а тут в проекте вообще государственного языка не оказалось. Прописали, что в госучреждениях имеет хождение русский, а все остальные языки равны. Ну, национальная интеллигенция возмутилась, студенты в Тбилиси вышли на улицы. Шеварднадзе связался с Москвой, выпросил разрешение грузинский оставить в конституции. Зачитал студентам новую редакцию, и студенты разошлись.

— Надо же. Мирно как.

— Да. Интересный такой эпизод. В итоге, кажется, почти никого и не посадили. Чибалашвили Тамара Ираклиевна тогда аспиранткой была, писала как раз у Бенидзе диссертацию – не помню уже, про что. Точно не про пунктирное самосознание. Во время протестов она была среди заводил, листовки печатала на машинке. Ну и, естественно, взяли её на карандаш где надо. А она после аспирантуры в Ленинград собиралась. Однокашник Бенидзе ей в ЛПМИ место пообещал на кафедре. Добралась даже до Ленинграда. Комнату сняла…

— Передумал однокашник?

— Да, попросили передумать. Настоятельно попросили. В общем, Тамара Ираклиевна покинула родину слонов, как только смогла. На конференцию тбилисскую, где мы познакомились, она прилетела из Сиднея. В программе значилась профессором Macquarie University. По какой-то общей теме у неё был доклад: новая классификация диссоциативных расстройств или что-то в этом…

Бельская оборвала себя на середине фразы. Зажмурилась, как жмурятся от натуги. Сделала круг головой. Её подсохшие волосы выбились из-за уха и припорошили сторону лица, обращённую к веранде.

— Ужас. — Она шлёпнула брошюрой Бенидзе-Чибалашвили по ближайшей книжной стопке. Ловко вскочила на ноги. Потянулась, мимолётно встав на носочки. — Моя болтовня бесконечная – это ужас. Всё мимо, мимо, мимо, мимо… Не умею… Не умею выговариваться, Костя.

Она подошла ко мне, то есть к столу, и склонилась над своим ноутбуком. Я поспешно отодвинулся в сторону вместе со стулом, чтобы между нами было хотя бы сантиметров семьдесят. Радиус личного пространства у меня стандартный североевропейский – около метра. Бельскую вопросы личного пространства в тот момент явно не заботили, я для неё был проходным персонажем платоновского диалога длиною в жизнь. Но я не мог сидеть впритык к этой женщине и нормально соображать. По крайней мере, не на юрмальской даче. Не после полуночи и не в конце августа.

— Через Чибалашвили мы вышли на Кириного врача… — Бельская дважды кликнула видеофайл с названием «K2208-3». — Из клиники Вашека врач, пятый год Киру наблюдает… — Файл не спешил открываться. — Дана с тех пор приезжала сюда — не знаю даже, сколько раз Дана приезжала… Раз двадцать, не меньше…

— Клиника Вашека – это же «Обитель янтарная»? Если я не путаю?

— Она самая. Свирчук врача зовут. Валентина Свирчук.

— Я её видел сегодня. Она Сашу встречала.

— Вот оно как бывает. — Бельская усмехнулась, потерянно и как будто с горечью. — Ну, они с Сашей найдут общую тему для разговора…

На экране всплыл наконец чёрный прямоугольник с иконками