Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин

БЕЛЬСКАЯ: Да. Да. Какое чудесное сравнение. Это у нас с вами общее – это боковое зрение. Но мы, когда поворачиваем голову, видим там картинки, оставшиеся от вчерашников. Представьте… Представьте, что вы оборачиваетесь и видите Кирино детство. Германию. Вюнсдорф. И вам кажется, что вы были там. Вы видите Вюнсдорф, как нашу прогулку сегодня – изнутри себя, но только неясно, зыбко. Как будто нырнули далеко в заливе, нырнули глубоко и смотрите на солнце сквозь толщу воды. Вам кажется, вы различаете заросли сирени, огромные липы, каштаны и Дом Офицеров, и красные лампасы, и фенешки, и площадку возле стадиона, и маленький бассейн в гарнизонном садике, где работала Агита, и кафе за переездом, где продавали самое вкусное мороженое за целую марку. И вы абсолютно уверены, что это не чужое, не Кирино, а такое же ваше, такое же пьянящее и ваше, как сосны на сегодняшней прогулке. Помните сосны сегодняшние, первые сосны в вашей жизни? Ваше самое первое море – то море, которое было сегодня, – помните, как вы хотели визжать от счастья, когда мы вышли на берег? Когда вы первый раз в жизни увидели море?

КИРА: (Открывает распухшие глаза. Вытирает рукой слёзы.) Если бы я была такая, как вы все… Вы серьёзно хотите сказать, я бы думала, что была в Вюнсдорфе? Что это я каштаны собирала по дороге из школы? В восемьдесят бог знает каком году? (недоверчиво, растерянно) Споласкивала в жару ноги в бассейнчике… Училась на велосипеде кататься… На площадке у стадиона… И я что – я думала бы, что Агита моя мать? Что Марсель Хайруллин был моим отцом?

БЕЛЬСКАЯ: «Думала бы» – это очень слабо сказано. Эти воспоминания были бы вами. В самом буквальном смысле. Они были бы вашей сердцевиной. Самой настоящей, самой драгоценной вашей частью. В сравнении с этими картинками, в сравнении с этим прошлым, сегодня всегда было бы немножко душно, немножко фальшиво. Немножко на всё наплевать. Всё самое важное и подлинное тлело бы там, за толщей илистой воды. Так было бы всегда. Всю жизнь. Всю вашу тягучую, неуклюжую жизнь. По краям вашего зрения постоянно маячили бы картинки из прошлого. Постоянно дразнили бы вас. Вы вертели бы головой, без конца вертели бы головой, чтобы смотреть на них снова и снова, и снова, и снова, и снова.

КИРА: (через пять секунд) Вы ужасы какие-то рассказываете…

БЕЛЬСКАЯ: Мы не думаем, что это ужасы. Совсем наоборот. Мы упиваемся останками вчерашников. Мы сидим на них, как на кокаине. Мы не представляем, как может быть иначе.

КИРА: (отвернувшись от камеры) И Дана тоже? Вы сказали, Дана тоже?

БЕЛЬСКАЯ: Да.

КИРА: (качает головой) Я не могу этого представить. Извините, Таня. Я понимаю слова, которые вы говорите, но представить эту вашу толщу – увольте… Мне вообще не понять, каким образом Кирина жизнь может быть моей. И почему Кирина? Почему не Ингина? Или ваша? Или – не знаю – почему, например, не жизнь Франца Кафки? Жизнь Анны Ахматовой? У них тяжёлая была судьба, но всё поинтересней Кириной… Абсурд какой-то…

БЕЛЬСКАЯ: Да. Совершенно согласна с вами. Но мы не выбираем своих вчерашников. Помните? Одна постель, похожий мозг, похожее тело – ночь за ночью. От рождения до смерти.

КИРА: (в камеру, громко, возмущённо, словно уличив Бельскую в обмане) Но ведь я не боюсь ложиться спать! По-вашему получается, я сегодня ночью исчезну, как та, вчерашняя, которая с Брэд-Питом гуляла. Значит, я должна бояться, не правда ли? Люди же боятся смерти. Но я не боюсь ложиться спать, ни капельки! Я знаю, что проснусь завтра утром. Проснусь, как всегда. И буду дальше жить. Дальше, вы меня слышите!

БЕЛЬСКАЯ: Вы сказали «как всегда». Сколько раз вы просыпались? В своей жизни – сколько раз вы просыпались утром?

(Кира зажмуривается. Упрямо мотает головой.)

БЕЛЬСКАЯ: Сколько, скажите мне?

(Кира не отвечает.)

БЕЛЬСКАЯ: Почему вы плачете?

(Кира не отвечает.)

БЕЛЬСКАЯ: Пожалуйста, скажите мне, почему вы плачете?

(Кира не отвечает.)

БЕЛЬСКАЯ: Дана любит вас. Дана. Любит. Вас. Женщину, которая сидит передо мной на диване и плачет.

КИРА: (открывает глаза) Но она же даже не видела…

БЕЛЬСКАЯ: Видела. Дана видела женщину, которая сидит передо мной. Видела так, как умеет. Своими тремя ущербными колбочками.

(Лицо Киры болезненно искажается.)

КИРА: Значит, она любит не меня.

БЕЛЬСКАЯ: Дана. Любит. Женщину. Которая. Сидит. Передо мной. Дана и Александр – они оба любят женщину, которая передо мной. Любят, как умеют. Кого умеют.

(Четырнадцать секунд Кира молча глядит в камеру. Гримаса боли постепенно разглаживается.)

КИРА: (решительно) Таня, у меня к вам просьба. Пожалуйста, передайте Дане, чтобы она приехала в Юрмалу. Очень вас прошу. Я хочу, чтобы она приехала.

БЕЛЬСКАЯ: Вы же понимаете, что это невозможно. Даже если она всё сейчас бросит и в Берлин помчится, в аэропорт, если сразу прямой рейс на Ригу…

КИРА: (перебивает её) Я знаю. Часов шесть выходит в лучшем случае. Не раньше трёх утра. Я могу дождаться, не спать, но зачем я нужна, осоловевшая… Нет, я не про сегодня.

БЕЛЬСКАЯ: А про когда?

КИРА: Когда угодно. Если всё дело в телах, время не имеет значения.

БЕЛЬСКАЯ: (впервые с ноткой искреннего нетерпения) Но дело не в телах. Иначе бы Дана не боялась возвращаться. Ну поймите же наконец. Вы же умней нас с Даной вместе взятых. Дело в том, что они делают, эти тела. Простите за масло масляное…

КИРА: Спасибо за незаслуженный комплимент. Я уже всё поняла, Таня. Не потому, что умная, а потому что сижу перед вами. Я поняла уже, что тела делают нас по-разному.

БЕЛЬСКАЯ: Да. Да.

КИРА: Я именно это и имею в виду. Мы – не вторичны, нет, а – как бы сказать… (Закрывает лицо руками. Дважды покачивается взад-вперёд.) Не вторичны, а… Частичны… (Убирает руки от лица.) Частичны?.. Вы понимаете, что я хочу сказать?

БЕЛЬСКАЯ: Не уверена.

КИРА: Мы только часть того, что делается. Мы… (замирает) О, господи, кажется, поняла наконец… Этот несчастный шарф, про который Дана… Я поняла, к чему он. Просто надо учитывать не только сам шарф. Всю историю надо брать в расчёт. Не важно, один ты кусочек или километры кусочков, сшитых нитками кое-как. Есть же тоннель ещё. В тоннеле