Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

– Вот из него все и будете стрелять. Ясно?

– Ага…

– Не «ага», а так точно, товарищ инструктор!

– Так точно, товарищ инструктор…

– Приказ по подразделению номер один: птичек больше не обижать! Повторите!

– Птичек больше не обижать… – виновато подхватили мы.

– То-то!

Затем ветеран сделал несколько пробных выстрелов, покачал головой, убавил дистанцию, поправил раскосые гвоздики, подмотал боевую резинку, подкрутил спусковой механизм, прицелился – и пулька вонзилась точно в самую середку яблока.

– Делай как я!

Соревнования прошли, как пишут в «Пионерской правде», в атмосфере товарищеского соперничества, но победила не дружба, а, как всегда, Ренат, мне досталось второе место. Потом, когда мы возвращались в общежитие, я спросил:

– Дядя Толя, вы, наверное, на войне снайпером были?

– Нет, Юрок, связистом, сержантом, пополз на нейтралку обрыв сращивать, а мне ногу-то осколком и отхватило по колено. Но и стрелял я изрядно. Пойдем кое-что покажу!

Мы поднялись на третий этаж, и он вынес из своей комнаты во фланельке значок размером с орден. Такого я прежде не видывал: большая красная звезда, нижние лучи опираются на круглую белую мишень, слева дугой шестеренка с буквами ОСОАВИАХИМ, справа – колосья, а сверху развернуто алое знамя, на котором золотом выбито «Ворошиловский стрелок». Внутри звезды, опираясь ногами на мишень, стоит выпуклый бронзовый боец, стреляющий из винтовки…

– Ух ты! – Я взвесил на ладони: тяжеленькая.

– Вот, Юрок, такие значки до войны за меткость давали.

– А что такое ОСОАВИАХИМ? – Я с трудом выговорил слово, похожее на помесь осы, совы и неведомого иностранца Иохима…

– Эх ты, пионер – всем ребятам пример! Это Общество содействия обороне и авиационно-химическому развитию СССР. А ты знаешь, что награды выдавались не только людям, но и домам?

– Как это?

– А вот так! Видел, наверное, над некоторыми подъездами железные доски привинчены, а на них звезда, винтовка, пропеллер, молот и даже баллон с газом изображены. Внизу надпись имеется: «Крепим оборону СССР»…

– Видел, – кивнул я.

– Знаешь, за что давали?

– За что?

– Если все жители дома, даже дети, умели пользоваться противогазом, знали, как тушить зажигалки и пожар, оказывать первую помощь при ранении… И, разумеется, нормы БГТО сданы: бег, прыжки, плавание, метание гранаты, подтягивание и так далее. Вот тогда и давали. Специальная комиссия такой дом тщательно проверяла. А знаешь, с чего проверку начинали?

– С чего?

– С чердака – чтобы ни бумажки, ни щепочки, ничего такого, что может гореть… Иначе сразу единицу ставили!

– Мы бы не прошли проверку.

– Куда там! Глянулся, вижу, тебе значок!

– Очень… – вздохнул я, нехотя отдавая сокровище.

– Еще бы – музейная вещь!

Эти слова соседа я вспомнил, размышляя, у кого бы из ветеранов попросить второй экспонат, и помчался к Барееву, постучал в дверь и вошел. Анатолий Петрович сидел у подоконника, в одной руке дымилась сигарета, в другой – паяльник, пахло расплавленной канифолью. На расстеленной газете стоял приемник со снятой задней крышкой, рядом лежало несколько радиоламп, похожих на крошечные звездолеты. К батарее были прислонены костыли, отстегнутый протез с повисшими лямками стоял в углу.

Сосед угостил меня ванильным сухарем с изюмом, выслушал, кивая, про новый школьный музей, оживился, узнав, что необходима фотография «при параде», но сразу же загрустил, как только услыхал про четыре странички собственноручно написанных воспоминаний.

– Юрок, я связист, а не писарь.

Но я его успокоил, рассказав, как мы вышли из затруднительного положения с Черугиным.

– Ловко! Смышленый ты парень, весь в мать! Так и быть… – решился дядя Толя. – На общее дело не жаль. А в гроб с собой награды не берут. Одна беда – давненько я значок этот не видел. Как бы Ленька-шалапут ноги ему не приделал! Ладно, поищу и занесу вечерком… А уж если что – не обессудь!

Оставалось сидеть дома и ждать, изнывая от дурного предчувствия. По полу пробежал таракан – с этими тварями у нас в общежитии просто беда, но я загадал: если подлое насекомое остановится, сокровище найдется, но рыжая сволочь без промедления юркнула под плинтус. И все-таки к вечеру Бареев заглянул к нам:

– Твое счастье, следопыт! Вот уж и вправду говорят: подальше положишь – поближе возьмешь. На, Юрок, обогащай экспозицию!

– Спасибо. – Я принял в руки тяжелый значок с винтом и медным «барашком» на тыльной стороне.

– Завтра вечером заходи! Поужинаем, чем бог пошлет, и будем с тобой войну вспоминать.

Бареев рассказывал мне свою фронтовую жизнь шесть вечеров, он ведь воевал еще на финской. Я и не знал, что там погибло и померзло столько наших бойцов и командиров! Особенно свирепствовали «кукушки» – вражьи снайперы, маскировавшиеся в ветвях высоких деревьев. Сколько парней зря положили – не счесть!

– Но ты про потери-то не поминай, не надо… – предупредил он.

К моему удивлению, на обдумывание и записывание услышанного ушло гораздо меньше времени, чем в первый раз. С «диктантом» же дядя Толя справился на отлично, все-таки он после войны окончил техникум связи, а снимок выдал мне великолепный: Бареева как члена совета ветеранов дивизии специально фотографировали к 20-летию Победы. Ночью я проснулся от заманчивой мысли: оставить значок себе. Ленинград подождет, никуда не денется… Но, поворочавшись, пофантазировав, как будут изнывать от зависти Мишка и Петька, я понял, что не могу так поступить, это будет нечестно по отношению к дяде Толе, ведь он отдал свою реликвию музею, а не мне лично…

– С ума сойти! – воскликнул Славик, когда я принес ему «Ворошиловского стрелка». – Какая вещь! Раритет! – Он приложил значок к своему лацкану. – Но ты, Полуяков, не расслабляйся! Виноградов тоже добыл уже две вещички, и Фертман обещал…

Я приуныл, но третий экспонат сам приплыл ко мне в руки. Маман велела отнести на чердак сломанный Сашкин столик, на него случайно сел, подвыпив, Иван Васильевич, брат моего деда, пропавшего без вести на фронте, Лида и тетя Валя зовут его «крестный». Он раз в год, на майские, приезжает к нам в гости – проведать родню, с удовольствием проверяет на крепость спирт из заветной манерки, и вот чем дело кончилось. Отец несколько раз давал честное партийное слово, что починит поломку, но все как-то руки не доходили. Правда, один раз он даже заварил столярный клей, жутко вонючий, но отвлекся на домино, и смердящая кашица затвердела, пришлось выбросить. Тогда Лида не выдержала:

– Сынок, убери эту рухлядь с глаз долой!

– На помойку?

– С ума сошел! На чердак…

Бареев не зря говорил, что наш дом никогда бы