Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

…На кладбище играл военный оркестр, медная музыка отзывалась в сердце печалью и непонятной надеждой. Мать героя Лукьянова, шустрая старушка в темном платочке, долго и тщательно расправляла ленты на венках так, чтобы были видны все надписи, раскладывала по ранжиру цветы и благодарила нас за то, что приехали «к сыночку», мол, «очень душевно благодарны». Потом мы осмотрели плотину Волховской ГЭС. Впечатляет! Раньше из подобных сооружений я видел только запруду на реке Рожайке, недалеко от нашего пионерского лагеря. Но Славик лишь усмехнулся: мол, тоже мне – Ниагара для бедных.

Потом нас на автобусе отвезли в Ленинград, мы долго гуляли по вечернему городу, наконец настала сумеречная серая ночь, и я увидел, как разводят мосты, после чего на другую сторону Невы не попадешь ни за какие деньги. Особенно меня впечатлили милицейские будки и фонарные столбы, вознесенные высоко вверх и накренившиеся параллельно земле.

Когда мы возвращались по набережной в интернат, где нам выделили койки, Славик вдруг остановился как вкопанный, сначала сдерживался, а потом заплакал навзрыд: оказалось, на этом самом месте умерла в 1942-м от голода его мать, несла домой воду из проруби и окоченела. Его долго успокаивали, даже налили в медицинских целях, когда мы добрались до места ночлега, стакан водки, он взял с меня честное пионерское, что я не выдам его, и залпом выпил. Я, конечно, не проронил ни слова, но в сентябре к нам пришел новый вожатый Витя Головачев, раньше он был нашим соседом по общежитию, а потом им дали отдельную квартиру. Ирина Анатольевна потом как-то рассказала, что Булыгин уволился не по своему желанию. Выяснилось, по воскресеньям он гулял в Сокольниках, нацепив на себя медали, которые фронтовики подарили нашему музею. Кому-то показалось странным, что у молодого человека вся грудь в боевых наградах, и позвали милиционера… Когда строгий Ипатов, тогдашний директор, допытывался у Булыгина, с какой стати ему пришла в голову такая блажь, Славик ответил, что хотел быть похожим на своего старшего брата, погибшего на Невском пятачке. Наказывать вожатого не стали, ведь награды в понедельник утром снова лежали под музейным стеклом, но, обсудив дело на педсовете, решили: человеку с такими странностями рядом с детьми делать нечего. Про то, что из экспозиции исчезли керенки, я никому говорить не стал…

В Москву мы вернулись на Ту-104. Я прежде никогда не летал и понял: это совсем не страшно – облака внизу кажутся ватой, а в нее упасть – мягкота! Вдобавок надушенная стюардесса ходила вдоль кресел с подносом мятных леденцов, они так и называются – «Взлетные». Можно было взять хоть целую горсть, но я ограничился тремя конфетами.

19. Школьные окна

– Сволочь! – повторил Сталин, глядя вслед исчезнувшей хвостатой тени.

Не понимаю я кошек! Чего им, шалопутным, надо? Зачем шастают по ночам опасными московскими закоулками, рискуя жизнью? Почти у каждой есть дом, коврик у батареи, своя миска, куда добрые хозяева нальют молочка, покрошат хлебушка, а порой даже, купив в гастрономе синеватую курочку, потрошками побалуют. Помню, в неразумном детстве мы с Мусей терпеливо наблюдали, как бабушка старательно разделывала, предварительно опалив над конфоркой, несчастную птицу с длинной безжизненной шеей и мертвыми запавшими глазами. Кошка знала, что очень скоро ей перепадут скользкие жирные обрезки, а я ждал, когда мне выдадут пару отрубленных под суставы желтых скрюченных лапок с длинными когтями. В детстве я их жутко боялся, а подрос и сам стал пугать соседей, бегая по огромной коммуналке. Взрослые понимали правила игры и всем видом показывали, что испытывают невозможный ужас от того, что я приближался к ним, выставив перед собой, как две уродливые вилки, куриные лапы. Когда все обитатели квартиры были основательно напуганы, забаву у меня отбирали и бросали, обрезав когти, в кастрюлю для наваристости бульона. А кошка, наевшись и умывшись, сматывалась через форточку на улицу, вместо того чтобы прилечь и отдохнуть, ведь после сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать. Почему она убегала? А почему я сам сижу здесь, на холоде, поздним вечером, страдая от тошноты и озноба, вместо того чтобы, сделав уроки, лежать под теплым одеялом и читать книжку про «Капитана Сорвиголова».

– Мать жалко! – вздохнул Санёк. – Сначала Толян, а теперь это вот… Вызывают! Как она в школу придет, если не встает, ёпт? Сердце не выдержит, кто отвечать будет? Кто?! – заорал он, клокоча гневом.

– Гниды! – кивнул Корень.

– Волки позорные! – навзрыд подхватил Серый.

Все трое посмотрели на меня.

– Суки рваные! – подтвердил я.

За такие словечки, принесенные с улицы, Тимофеич однажды меня памятно выпорол, хотя и сам мог иной раз крепко выразиться, но взрослым закон не писан, дети же должны говорить как артистка Румянцева в телепередаче «Будильник». Как-то во время одной из наших откровенных бесед (Ирина Анатольевна разрешила задавать ей любые вопросы) я поинтересовался, ругается ли она хоть иногда мысленно матом.

– Бывает, – созналась Осотина. – Но лучше этого не делать…

– И Антонов, пес, всё роет, вынюхивает, ёпт… Может, и нарыл уже. – Сталин повернулся ко мне. – Ирка тебе ничего такого не рассказывала?

– Ирина Анатольевна? О чем?

– Не придуривайся!

– Нет вроде…

– Не дай бог рыжий расколется, – тихо сказал Серый.

– Не должен – кремень-пацан, – возразил Корень. – Главное, чтобы чмырь этот оклемался…

– В себя вроде бы пришел, – подтвердил я, исподтишка разглядывая тяжелые бутсы здоровяка.

– Морковка теперь не отвяжется, за своего загрызет. Жиды пархатые! Сука, сука, сука, распротак тебя так… – Сталин вскочил с лавочки.

Казалось, он материт школу. Она поднималась перед нами жуткой прямоугольной громадой, упираясь железной крышей в рваное небо, а темные впадины окон смотрели на нас с многоглазой ненавистью. Подтверждая мою догадку, Санёк нагнулся, подхватил обломок кирпича и швырнул, целясь в освещенное окно служебной квартиры, но не смог добросить, а скорее всего, просто не захотел. Корень, радостно заржав, нашарил на земле булыжник – их вместе с песком каждую весну привозили на самосвале, Иван Дмитриевич заставлял нас выбирать камни из кучи и складывать в сторонке, у забора, но вскоре они валялись уже по всему спортдвору. Здоровяк размахнулся и угодил бульником в простенок второго этажа, да так мощно, что брызнула штукатурка.

– Эх ты, мазила! – хихикнул Серый.

– На тебя теперь посмотрю! – огрызнулся громила.

– Смотри! Трубка – пятнадцать, прицел – сто двадцать! Бац, бац – и мимо! – Морячок, явно подражая Яшке-артиллеристу из «Свадьбы в Малиновке», взвесил в руке аккуратный, с репку, окатыш, разбежался, метнул и попал, вопреки обещанию, точно в окно девчачьего туалета на втором этаже.