Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– Он и тебя любил. Ты ведь и сам это знаешь, правда? Закадычный друг – именно так он тебя и называл – как бы кринжово это ни звучало. – Я протягиваю Джексону пачку «Клинекса» с последним бумажным платочком, который он принимает и благодарит меня сквозь слезы. Накатывает тошнота. – Прости, Джек, – говорю я и встаю. – Мне надо пойти поблевать.

Такое тоже бывает, когда вы тоскуете по мужу до тошноты – и вас реально выворачивает. Когда я возвращаюсь в гостиную, Джексон уже на ногах, и вид у него тоже не очень. Он приобнимает меня одной рукой, бормочет что-то про «держать связь» и уходит.

Папа на работе, и таблеток не будет до самого вечера, поэтому я отыскиваю бутылку темного рома «Кракен» (подарок Нейта). Пью, чтобы впасть в то же бессознательное состояние, какое приносят пилюли, но напиться не выходит. Я сдаюсь, только когда желудок скручивает и мне второй раз за день приходится отдать дань холодному фарфоровому унитазу.

Оставив недопитую бутылку рома на полу посреди гостиной, я тащусь по лестнице наверх и забираюсь в кровать, чтобы проспаться от уже подступающего похмелья.

Я и забыла, до чего это выматывающее состояние. Я ненадолго просыпаюсь и прошу папу задернуть шторы, но пару часов спустя тошнота приводит меня в ванную; посидев там, я начинаю испытывать мощное отвращение к нашей спальне, поэтому спускаюсь на первый этаж, к дивану, где Ма отвечает на сообщения на мобильном. Я забредаю в гостиную, и она тут же вскакивает с места.

– Тебе не обязательно вставать, Ма, – говорю я ей. После смерти Кью она всю себя посвятила заботе об овдовевшей дочери – не представляю никого, кому пришлось бы по душе такое занятие, будь то родственники или любой другой человек. Мне хочется, чтобы она на миг забыла о моих печалях, чтобы стала просто моей Ма.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает она, так и не сев обратно.

– Физически – хорошо, – отвечаю я, поскольку мне, разумеется, паршиво, и мы обе это знаем.

Ма перекладывает стопку газет с дивана на журнальный столик, расчищает для меня место. Ма – врач-консультант, эндокринолог. Работа у нее высокооплачиваемая и не изнурительная, поэтому у Ма есть время писать книгу по репродуктивной эндокринологии и читать лекции по этой теме. Понятия не имею, почему при виде меня ее не передергивает от стыда и разочарования. Я ни черта не смыслю в ее работе, но все равно горжусь и, натянув улыбку до ушей, киваю, когда кто-то из наших псевдо-тетушек или дядюшек спрашивает: «Тебе понравилась мамина статья про плоскоклеточный рак щитовидной железы, которая вышла в медицинском журнале в прошлом месяце?»

Я опускаюсь на диван рядом с Ма и кладу голову ей на колени. Свободной рукой она почесывает мне голову, как делала в детстве, и это все так же приятно. На несколько секунд я расслабляюсь – пока Ма не спрашивает, откуда у Аспен ее номер телефона, при том что последние десять лет та намеренно избегала общения.

– Она тебе звонила? – спрашиваю я, и виски снова сдавливает от напряжения.

– Она очень сердита. Ей сейчас нелегко, но она – o na-akpari ka madu[30]. – Назвав Аспен грубиянкой, Ма все равно что объявляет той войну. С тем же успехом Аспен могла бы заявиться к Ма в кухню без приглашения и плюнуть в суп огбоно[31]. – Я сказала ей, чтобы больше мне не звонила.

– Прости. – Это ведь я виновата, что гнев Аспен распространился и на моих родителей.

– Не переживай. – Ма кладет ладонь мне на шею, проверяет температуру. – Хм-м.

Она включает «Кулинарный канал», мы смотрим шоу Гая Фиери[32], прямо как в старые добрые времена, и Ма безостановочно комментирует все, что ее в нем бесит. «Почему он ботинки не наденет? Почему у него волосы такого цвета? Почему он все время сует пальцы в чужую еду? Он все время кричит. Зачем?» Все почти как раньше, вот только Квентин мертв, а мое нутро сжимается в комок тревоги и злости, когда я думаю о том, что Аспен могла наговорить моей матери.

Приезжает папа – без громких приветствий, что-то напевая себе под нос, он заходит в комнату, и целую секунду я не в аду, папа здесь, заглянул ко мне после работы.

– Еви-Ннади, – обращается он ко мне, но предложение не заканчивается. Нет смысла спрашивать, как у меня дела; все понятно по моему виду. Папа садится на другой конец дивана, поднимает мои ноги, поправляет сползшие гольфы. А потом говорит: – Я знаю, что тебе тяжело. Но потихоньку будет становиться все легче. Ànyi nò ebe à[33], слышишь? Мы всегда будем рядом.

Все, что я так люблю в папе – его сдержанность, уравновешенность, несгибаемый оптимизм, – все находит воплощение в этом простом жесте и этих словах. Он нейрохирург и посвятил свою жизнь приведению в порядок чужих голов. Однако прекрасно понимает, что не стоит и пытаться навести порядок в моей.

8

Список жалоб на Аспен, будь я достаточно мелочна, дабы таковой составить, занял бы столько листов, что можно было бы обклеить все стены в ее особняке. Нетерпимость к ней завелась у меня в душе вовсе не по воле случая, как какой-нибудь бездомный щеночек, на которого натыкаешься и внезапно решаешь оставить себе. Аспен намеренно провоцировала во мне раздражение и четко дала понять: ее вполне устраивает роль хозяйки Обители Ненависти.

Познакомилась я с ней через год после того, как мы с Кью стали «Евой и Квентином». Благодаря Гуглу я уже довольно много знала об Аспен Боуз-Морроу и не слишком переживала о грядущем личном знакомстве. Итак, она происходила из старого рода толстосумов Боузов, числилась женой Малкольма Морроу (тоже толстосума) и, подобно большинству жен богачей, занималась в основном благотворительными аукционами, практически собственноручно спасая африканских сирот от голода или еще чего-то.

Гугл также сообщал: у отца Кью за время супружества случились две некрасивые интрижки; пока пресса клевала останки некогда респектабельного брака, Аспен поддерживала мужа. Я прочла об аварии – Малкольм погиб, когда Кью было двенадцать лет, – и у меня просто челюсть отвисла от сплетен о том, что вина, возможно, лежала на Аспен, которая напополам с Кью унаследовала все состояние мужа.

А еще я узнала, что у Кью нет ни малейшего желания вдаваться в эту достойную шоу Джерри Спрингера тему.

– Это был худший период в моей жизни, и матери пришлось очень плохо, поэтому мы о нем не вспоминаем, –