Путь - Намсарайн Банзрагч

Дугар подобрал шапку, оброненную во время схватки, и, опираясь на винтовку, выбрался из глубокого окопа. Рядом бились врукопашную. Скоро противник начал пятиться назад. Тут только заметил Дугар, что потерял своих и бежит вместе с красноармейцами. Русские забрасывали гранатами мелкорослый осинник, где засели белые. Вдруг двое бойцов, бежавших рядом с Дугаром, упали. Алая кровь густо окрасила гимнастерку на спине одного из них. Кто мог выстрелить ему в спину? Ведь позади свои! Увидев недоумение во взгляде склонившегося над ним Дугара, раненый поспешно ткнул рукой в сторону высокой сосны. Дугар оглянулся. Зоркий глаз охотника сразу заметил, что крона дерева чуть заметно шевелится. Дугар всмотрелся пристальнее и увидел, как снайпер перезаряжает винтовку. Дугар тщательно прицелился и выстрелил. Тело врага тяжело рухнуло на землю, ломая ветви. Когда бойцы вошли наконец в осинник, он был пуст. На отдых русские и монголы расположились вместе, выбрав неглубокую падь. Красноармейцы принялись за еду — сухари, вяленая рыба, сахар. Монголам такая еда казалась странной. Боясь обидеть друзей отказом, они брали в руки квадратики сухарей, опасливо жевали соленую рыбу. Подошли подводы для тяжелораненых.

— Ну и дерутся же красные — с ними не пропадешь! — восхищенно сказал Даш Дугару, который помогал ему грузить раненых на подводы.

Бойцов мучила жажда, но ближайший подступ к реке был под вражеским обстрелом. Красноармейцы поползли в обход и принесли воды на всех. Тем временем привезли обед для цириков: чай в деревянных кувшинах, пшенную кашу. Изголодавшись за целые сутки, цирики ели торопливо, много. Пообедав, они ложились в тени деревьев, засыпали. А красноармейцы словно не чувствовали никакой усталости — бодро перебрасывались шутками, пели. Русская песня неслась над монгольской землей. Когда русские кончили петь, запели монголы.

Над Шивэ Кяхтой пламя разлилось

Светлее, ярче тысячи лампад.

Напор гаминов злобных удалось

Остановить лишь чугуном гранат.

Русским пение монголов, видимо, понравилось: едва смолкли последние слова прославленной партизанской песни, с которой армия Народной партии шла на приступ Кяхты, красноармейцы дружно захлопали.

На другой день, рано утром, началось решительное наступление. Упорные бои шли в течение целого дня и не прекратились даже с вечерними сумерками. Ночь выдалась такая темная, что цирики с трудом различали друг друга. Около полуночи налетела гроза, хлынул проливной дождь. Взвод Даша находился в густом лесу. Откуда-то сбоку грянули выстрелы. Дугар бросился наземь, пополз вперед наугад. Долгое время было тихо, а когда Дугар огляделся, он был один. Заблудился! У поваленной сосны он поднялся, чтобы осмотреться. Внезапно перед ним выросли двое.

— Кто идет? — выкрикнул один низким, глухим голосом.

Коротко ахнул выстрел. Дугар ощутил резкий толчок в грудь. И почти в тот же миг горячею, острою болью опалило ногу. Падая, он успел выхватить револьвер, но тяжелый удар в затылок лишил его чувств. «Убили!» — это было последнее, что мелькнуло в мозгу, прежде чем все вокруг померкло.

Утренняя роса упала на еще не просохшую после дождя землю. Холодной россыпью капель легла она на лицо раненого. Он лежал на мокрой траве, широко раскинув руки, безусое лицо залито кровью. Медленно сочился влажный рассвет сквозь кроны деревьев; но вот первый луч солнца жарко коснулся щеки Дугара, и он открыл глаза. Пошарил вокруг себя, нащупал винтовку. Опираясь на нее, попытался подняться, но левая нога совсем не слушалась. Нестерпимо жгло рану в груди. Стоило резко пошевелиться, как из раны начинала идти кровь. Дугар прислушался, облизывая распухшие губы. Было тихо, но сквозь ближнюю тишину пробивались отзвуки далекой канонады. Дугара охватил страх: а что, если он истечет кровью и умрет здесь, один в лесу? Он позвал на помощь, но крик был слаб, едва слышен. Над головой мирно щебетали птицы. Солнце поднималось все выше. Сколько дней можно так пролежать? Вдруг он уловил чье-то дыхание почти рядом. Он поднял голову, прислушался напряженно. Уж не померещилось ли? Подождал немного, сделал усилие и снова приподнялся. Неподалеку от него стоял белый конь, седло съехало ему под брюхо, он не отрываясь смотрел на раненого. Это была удача, о которой Дугар не мог и мечтать. Из последних сил он пополз к коню, время от времени пытаясь приманить его тихим свистом. Но когда он был почти у цели, конь вдруг испуганно заржал и поскакал прочь. Долго ждал Дугар, но лошадь больше не появилась. Окончательно расставшись с надеждой обрести четвероногого друга, Дугар принялся осматриваться понемногу. Близ него лежал убитый. Страшным ударом ему снесло половину черепа. Скорее прочь отсюда, к живым людям! Кое-как он поднялся на ноги. Кружится голова, во рту соленый вкус крови. Вот бы напиться! Воображение тотчас услужливо напомнило ему, как хороша вода в широкой Селенге, как она сладка и прохладна. Дугар даже зубами скрипнул — до того отчетливо было это видение. Он шагнул раз, другой — и упал, понимая, что больше не встанет. И все-таки река должна быть где-то неподалеку! Живительный плеск волн звучал в ушах юноши. Но что это? Стучат конские копыта! Дугар привалился спиной к дереву. Кто это, свои или белые? Ему было все равно. Если свои — спасут, а чужие — он не станет молить о пощаде, встретит смерть лицом к лицу. Луч солнца упал на фуражку передового, слепяще сверкнул на металлической красной звездочке. Свои! Дугар рванулся вперед и упал без чувств.

Так завершилось знаменитое четырехдневное сражение в лесу Дух{40}. Белые были разбиты наголову. Бежать удалось только самому барону с небольшой свитой: его выручила гроза. Много белых погибло, многие сдались в плен. Отряд, подобравший Дугара, прочесывал лес, вылавливая уцелевших после боя врагов. Выполняя задание, отряд и наткнулся на Дугара.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Маленькое кирпичное здание военного госпиталя. В тесных, переполненных палатах воздух тяжелый, спертый. Дугар берет костыль и, постукивая по деревянным ступеням крыльца, спускается во двор. На длинной скамейке под окнами уже сидят раненые. Дугар ковыляет к скамейке. Раненые сдвигаются, освобождая для него место с краю.

— Ну, как нога у малыша? — улыбается Сухбат.

Дугар очень не любит, когда его зовут «малышом», но не подает вида.

— Ничего, лучше, — отвечает он как можно небрежнее. Тяжелый перелом ноги и большая потеря крови очень долго не давали ему подняться. Госпиталь был русский, но принимал и монгольских цириков. Несколько раз менял он свое расположение, однако после взятия монастыря Дайчин-вана вот уже месяц оставался на одном месте. Здесь же, в монастырском поселке, разместился и штаб армии западного направления. Цирики добивали