Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

перед которым стоит… Нет, это не Бунин. Это какими же глазами надо было увидеть Ивана Алексеевича, чтобы он оказался похожим на трактирного полового? Стоит истукан с перекинутым через руку полотенцем: «Чего изволите?»

А сквер заснеженный – прекрасен. Замело снегом пень знаменитого вяза, но я его помню огромным, зеленым, казалось, готовым простоять еще не одну сотню лет. В перестройку на него покушались – общественность стеной встала на защиту. Еще немного он постоял, а потом втихомолку снесли, оставили огромный пень с табличкой, чем он был.

Поэта, который громче всех защищал исполина, уже нет на свете. Каюсь, меня не было среди тех, кто его читал. Помню, что однажды обнаружила в холодильнике недопитую кружку пива, накрытую его книжкой под названием «Ярило». Издательство помню – «Современник». А имя начисто забыла. Мой сын после ухода из вуза, собираясь идти в армию, на время устроился в ЦДЛ работником сцены. Мне, зашедшей туда по пути домой, на мой вопрос, не видел ли он отца, ответил: «Сидит в Цветном кафе с Ярилой».

У меня в изголовье висит фотография моего по-мальчишески миловидного сына той поры, сделанная штатным цэдээловским фотографом.

В фойе ЦДЛ у администратора, в шкафчике под лампой, Ф. и мне оставлена новая книга Юрия Ряшенцева. Сам автор оставил, еще неделю назад.

ЦДЛ вполсилы, но заработал. Юрий Евгеньевич приходил встречаться с «мальчишками». Выпивали в кафе, не кофе (рассказала подруга, Наталья Познанская, она же – заведующая литчастью ЦДЛ). «Мальчишкам» под девяносто. У Ю. Е. эта круглая дата (круглее не придумаешь) – в нынешнем июне. В Коктебеле в былые годы дни рождения отмечали с небольшими передыхами почти весь месяц: художник Валерий Сергутин, поэт Борис Романов, поэт Юрий Ряшенцев, поэт Илья Фаликов.

В редакции поэзии журнала «Новый мир» поныне висит на стене венок, сплетенный мной из горной флоры в Коктебеле для Олега Чухонцева, в свое время сидевшего в том кабинете. Привезя с юга это незатейливое изделие, я вручила его поэту – певцу Коктебеля. Он был крайне растроган, долго упивался его запахом и собственноручно прикрепил высоко на стену, над своим местом в редакции.

В 2000 году я помогала Владимиру Коробову (в Союзе российских писателей) составлять крымскую антологию, которую он назвал «Прекрасны вы, брега Тавриды…». В том же году она и вышла. В выходных данных – те же имена: редактор Б. Романов, художник В. Сергутин. Ф. прячется за псевдонимом – корректор И. З. Седловский. Фаликов тоже присутствует: набор – И. И. Фаликова. Это наш с И. З. сын.

Я тоже объявлена – в длинном списке тех, кого В. Б. Коробов благодарит за помощь (вкупе с Российским авторским обществом, порог которого я обивала, ища обладателей авторских прав и предупреждая, чтобы денег не ждали…).

В число авторов мы, в каком-то смысле «последние коктебельцы»[6], тоже вошли. Последний коктебельский день рождения Ф. мне особенно памятен. Ряшенцев прочел с листа стихотворение «Феодосийское лето» и вручил, с посвящением, новорожденному. Существовало оно в одном экземпляре, написанное от руки. Было вручено Ф. 24 июня 1998 года. По моей просьбе включено Ю. Е. в его подборку в антологии. Он удивился. Он уже забыл о своем шедевре, а я до сих пор вздрагиваю от строки «спор камней у фонаря…». Листок я нашла.

…Мчатся будни моментальные,

и давно нам не новы

тополя пирамидальные –

взрывы веток и листвы.

И недавно в парке пропитом

было нами решено

не ходить к знакомым профилям –

мы чужие им давно.

Не союзами, не сектами

мы от них отделены.

Просто – люди фин-де-сьекля мы.

Много ль нашей в том вины?

Краткий день тысячелетия –

вторник или, там, среда.

Что всегда держал в секрете я

молвлю, хоть не без труда:

просто жил я слишком сдержанно,

шастал где-то стороной –

пораженье ли одержано

иль триумф потерплен мной.

Между тем соседство близкое,

спор камней у фонаря –

вся тщета феодосийская –

это все не зря, не зря[7].

…Хорошо помню разговор с Юрием Кузнецовым, которого я с несвойственной мне настырностью уговаривала поучаствовать в крымской антологии. Раздраженным и категорическим тоном – по телефону – он говорил мне, что о Крыме никогда не писал, а я стала читать ему – по его книге – длинную фантасмагорическую балладу «Четыреста», и он дослушал ее до конца (она заняла потом шесть страниц в антологии). Потом он разговорился, и мы как-то даже нехотя расстались навсегда.

Мы учились в Литинституте почти в одно время. Был только один эпизод, с ним связанный: однажды я с его будущей женой, Галей Каукеновой, целую ночь переписывала изданный за рубежом сборник Гумилева. Гумилев ее не интересовал, она хотела сделать подарок Юре. В Литинституте она называла себя Галей. Но свою жену Юрий называл ее настоящим казахским именем Батима. У нее были сильные, длинные, ниже пояса, волосы, похожие на роскошную гриву породистой вороной кобылицы. После Литинститута она многие годы работала переводчиком в Верховном суде. Его здание высится рядом с бывшим издательством «Советский писатель».

Помню отказ А. С. Кушнера участвовать в антологии – гонораров авторы проекта не предусмотрели, а сообщать поэтам эту приятную новость предоставили мне. А. С. резонно полагал, что за работу надо платить. У меня тоже были претензии к руководителям проекта, но они оформились не сразу. Уж очень нравилась идея антологии, и не было представления о законах рынка, много чего не было. Денег тоже не было, но они так и не появились никогда. Зато антология есть. Тираж 5 тысяч. Даже у моей первой книжки «Терновник», вышедшей в 1983-м в «Советском писателе», тираж был 10 тысяч.

В более поздней книге «Крымские страницы русской поэзии: антология современной поэзии о Крыме: 1975–2015» (СПб: Алетейя, 2015), мы с Ф. тоже участвуем большими подборками, в незримых ветеранских лаврах…

Я все еще бреду домой из ЦДЛ. Обратно – по Большой Никитской. Хожу я по ней полвека. Никогда она не была такой великолепной. Когда-то, уже при мне, и про нее можно было сказать «неровный строй домов сутулых» (стих Межирова). Я счастлива, что она есть – такая, какая есть сейчас. Вся закутанная в снега. Вокруг храма Большого Вознесения уже в мою бытность деревья стали большими. На них сейчас пышные барские шубы. В воздухе порхают легкие снежинки. 61-метровая колокольня, которую наконец-то получил храм, возникла и