Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

беспечной на закате июньского дня Ялтой. Письмо снабжено ремаркой Ф.: «Отчет Натальи по питерскому адресу в связи с большим волнением, охватившим друга Игоря по поводу моего образа жизни».

«Верочка, думаю, что о здоровом образе жизни нам с И. З. мечтать уже поздно, не все мечты сбываются. Как говорила МЦ – “Как мы вероломны – то есть – как сами себе верны”. Теперешние возлияния не похожи на прежние, те, что запечатлелись в поэтической памяти И. Г. (Игоря Георгиевича Кравченко. – И. Ф.). Да, были когда-то и они рысаками. С медицинской точки зрения рассматривать И. З. совершенно бессмысленно и бесполезно. Конечно, мой минимальный пригляд необходим. Собственно, в свободные дни его возлияния (это исключительно массандровские красные сухие вина, как то: каберне, бастардо, санджовезе, саперави) начинаются с ланча. Ланч происходит около одиннадцати. Поднимается он в пять, а то и раньше. Возится у компьютера. Около семи ест рисовую или гречневую кашу, ничего другого в него не втолкнешь. В восьмом часу идем на пляж. В море он не выдерживает больше пяти минут, но терпеливо ждет, когда я сделаю заплыв до буйка на первом массандровском пляже, ближайшем к нашему выходу на море (это тоже около пяти минут). Потом мы, не одеваясь, идем по променаду до камней. Я на своей книжке как раз запечатлена в конце променада, над пляжем с камнями, это три скальных обломка, довольно живописных. Я спускаюсь по лестнице вниз, делаю еще один заплыв, потом, если не мешает какая-нибудь словоохотливая туша, лежу среди водорослей возле одного из камней. И. З. наблюдает сверху, сидя на нашей любимой скамейке и созерцая Могаби и Ай-Петри, при этом беспрерывно куря winston, на пачках которого надписи, обещающие ему инфаркт, новообразования, импотенцию и много чего еще, не упомню. Чтобы не продлять это его удовольствие, я не затягиваю свое – поднимаюсь. И мы еще некоторое время, недолго (чтобы он не успел еще раз закурить), сидим, созерцая морские просторы. Иногда на горизонте появляется парусник “Херсонес”, чтобы пришвартоваться на набережной. Морской порт давно в запустении. Еще недавно там был “торговый центр”… “Херсонес” еще не успевает пришвартоваться, когда мы, пройдя променад в обратном направлении, швартуемся в своем пещерном жилище. Дождавшись ланча, И. З. вынимает из холодильника початую бутыль и под спагетти с овощами опрокидывает первую сотку, плеснув и мне четверть бокальчика. Потом он отправляется на двухчасовую прогулку с посещением кафешки на Учан-Су и погребка на Екатерининской. Судя по количеству дензнаков, запрашиваемых из семейной кассы, его потребности ограничиваются пачкой вышеозначенной гадости (“пещеру” он коптит при помощи трубки) и соткой сухача в каждом из перечисленных заведений. Когда он возвращается восвояси, его ждет обед, отнюдь не диетический (за исключением вегетарианских щей, борщей и пр.). Не знаю, можно ли назвать полезными для И. З. блюда из морепродуктов, крымской баранины, перепелов и перепелиных яиц в моем исполнении. Аппетит у него отменный, жалуется в основном на опорно-двигательный аппарат. Никаких лекарств не пьет. После обеда отдыхает. Требует полдник (для того, чтобы законно опрокинуть свою сотку). Увы, мы не избегаем копченостей. Они здесь незабываемые. Ужин чаще всего бывает скромным. Под глазунью из перепелиных яиц с пармезаном и мне перепадает несколько глотков саперави. А чашку цикория перед сном со стопкой десертного бастардо или черного муската И. З. со мной не разделяет. Все перечисленные продукты, немыслимые в столице, как-то умещаются в наш бюджет… Это письмо – в основном – отчет для И. Г. Увы, для нормы мы не созданы. В общем, будем здоровы. Целую. Форель».

Мое любимое чтение – перечитывание, продолжающееся по сей день. Я согласна с Омри Роненом – книги и жизнь надо перечитывать.

Юлия Добровольская возвращает меня в Питер. О ней знаю лишь то, что заключено в ее скромной по объему книжке, которую она писала на склоне лет. Была она в Питере подругой двух сирот, сестер-близнецов, своих сверстниц, Валерии и Ирины. А вырастила близнецов их родная тетка, красавица Ксения Александровна Ряшенцева. Уже в московскую пору жизни Ю. Д. попала в очередную передрягу своей непростой жизни:

«“Ксешенька, я погибаю, что мне делать?” – “Все брось и переезжай к нам!”

Назавтра Юра Ряшенцев приехал за мной и отвез в Языковский. Уступил мне свою комнату – они с [женой] Женей несколько месяцев, покуда я у них жила, спали в столовой на тахте.

Я лежала пластом. Вечерами, за “распутинским” круглым столом собирались Юрины друзья – режиссер Марк Розовский, поэт Олег Чухонцев, остроумец Илья Суслов. Меня насилу вытаскивали посидеть со всеми».

«Случайность бывает на удивление точной» – это цитата из Ирины Васильковой, проза которой мной срифмовалась с первым романом Ф. «Белое на белом». Цикл из трех историй «Тушь, гуашь, пастель» И. В. связан фигурой художника. Книжка васильковской героини называется «Белое в белом». В ней нетрудно различить некоторые черты И. В. За обличьем героя романа Ф., художника Гуликоса, тоже прячется сам автор…

И вот я уже смело привожу эту цитату из триптиха Иры Васильковой, избавившей меня от неизбежного употребления уже затертой до дыр фразы «Бывают странные сближенья». Тем более что о «странных сближениях» говорят чаще всего люди, не подозревающие об истоках этой фразы, так хорошо растолкованной Лотманом.

Очевидная случайность соединила в моей голове итальянистку (она сама себя так называла) Юлию Добровольскую и поэта Викторию Волченко. Случайность превратила книжную лавчонку в подвале Моссельпрома, приютившую Вику, в исторический vicus Sandalarius, Сандаларийский квартал в Риме. Стихотворение я посвятила Вике:

в Сандаларийском квартале

возьми в руки книгу с черным обрезом

в обложке желтого пергамента

пробеги глазами оглавление

прописанное веселой киноварью

Горация беспрепятственно

издают братья Созии

гонораров никто не платит

так несколько бесплатных свитков

на подарки нужным людям

затормози на форуме около Аргилета

драгоценные свитки

пахнут кедровым маслом

загляни в смолистый ящик

в поисках нужного экземпляра.

Читаю Ряшенцева. «Емелино озеро» он написал за год. 22 мая 2020 книга ушла в печать. Ловлю себя на том, что ищу прежнего Ряшенцева. И что от нового? Самоповторы у него умышленные. Он верен себе, с прежним собой не порывает.

Нахожу у него «Челиту». Но она и та, и не та.

В пятикнижии:

Помнишь ли, мама, лошадку Челиту киргизской породы?

Рядом, в Европе, в кровавой толкучке, столпились народы.

‹…›

Пристальный коршун угрюмо стоит