Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

греющей тяжелой батареей. Жар уменьшить нельзя – у этого раритета никаких вентилей нет и в помине. На шикотанских этюдах и фотографиях, которыми увешаны стены, рассыхаются рамы, пучки позапрошлогодней лаванды поседели и почти потеряли запах. Десятиметровую комнату не грех обозвать каморкой, но мне едва ли было бы уютно в любой другой. Я давно притерпелась к книжным завалам, забитым полкам со стоящими в три ряда книгами, мне удобно, сидя за компом у откинутой доски секретера, нашаривать в притулившемся под локтем плетеном коробе нужную тетрадку. Когда я лежу под окном на своем старом диване, набитом старыми рукописями и номерами перестроечных журналов, мне видно по отсвету в трех квадратных окошках наверху дверной рамы, что Ф. бодрствует у себя или сидит на кухне над чайником, чтобы вовремя снять его с плиты, пока не сработал свисток. Он думает, что я сплю. Он давно не делает порывистых движений, за последние годы его походка претерпела возрастные изменения – он ходит тихо и почти бесшумно.

Я обдумываю очередной фрагмент своего мемуара. Мне нетрудно воспроизвести последовательность событий, но канва жизни сама по себе скучна, нужны внезапные вспышки памяти. То хочется забежать вперед. То не хочется договаривать до конца вдруг наскучившую фразу. И переговаривать тоже не хочется. Перечитала текст – вижу некоторые нестыковки. Управлять своей памятью, наверное, невозможно. Помню как раз то, что не хотелось бы помнить.

Я не попрощалась с Ларисой Васильевой, не поехала к ней в последний ее день рождения. Сослалась на то, что далеко. Она басила: «Пусть муж вызовет тебе такси, я заплачу». У меня не было причин не ехать. И такси Ф. без проблем вызвал бы и оплатил. Если бы я знала…

В последние годы мы снова перезванивались. На приглашение поучаствовать в вечере, который она собралась вести в ЦДЛ, я не откликнулась. «Ты мне отказываешь?» – удивилась она. Развивать тему мы не стали. Нам всегда хорошо было вместе в Шахматове и Тараканове в блоковские дни. Она излучала неподдельное тепло. В памяти с нежностью храню ее стихи. Их, увы, немного:

Сбежала с белого крыльца,

Толкнула тяжкие ворота –

И даль ясна до поворота,

А кажется, что до конца.

Межиров хвалил мои строки, написанные после встречи с Ларисой в 1967 году. Теперь я знаю, почему мое давнее стихотворение так и не состоялось. А. П. никак не связывал его с Ларисой. Но я-то себе врать не буду: «Я в твой высокий дом по лестнице вбегаю, / и холодом судьбы от белых веет стен». Дом – межировский, но ступени – ее.

С поэтом Межировым я не рассталась, но Лариса от меня ушла, та Лариса, которая была мне созвучна:

А я веселая иду

В своей сиреневой сарпинке

И, щурясь, яблоки кладу

На дно соломенной корзинки.

На юбилейном вечере Ларисы Васильевой в лужковской мэрии два автора читали стихи в честь юбилярши. Юрий Кузнецов и я. Помню его явление с большим букетом алых роз. Лариса не выносила срезанные цветы. Юрий Поликарпович наступил на горло собственной песне: галантность не входила в его привычки. Увы, не помню, что он читал. А у меня было важное для меня стихотворение: первый промельк Ялты, где потом я напишу две свои книжки, и появление в нем Рубцова, которого Лариса любила и наверняка пригласила бы на свой юбилей, если бы он был жив.

Но пышная Ялта напомнила мне о Рубцове.

Вознесся Ай-Петри, в предутреннем небе паря.

И нищая гордость в случайно оброненном слове

зажглась неразменной монеткой ни свет ни заря.

Уже почти позади была моя маета с Федерацией писательниц, каковая сдулась. Взамен Лариса решила учредить «Лигу писательниц», к которой подключила вдову общего нашего доброжелателя поэта Сергея Поликарпова. С Аленой я сблизилась после смерти Сергея. Лариса его воспела, устроила теплый вечер его памяти, на котором блистали Андрей Вознесенский и Нина Краснова. У меня с Сережей были стилистические и эстетические разночтения, с Аленой – не было. Но Алена не была поэтом. Она заведовала химической лабораторией – там ее предшественницей была блестящая Майя Луговская. Алена меня с ней познакомила незадолго до ее гибели. Помню нетронутую временем красоту Майи.

Мы с Ф. были в Ялте, когда Алена ушла. Почти так же, как Майя. Уехала в Дубну к своему бывшему свояку, навестить. И умерла. Она очень боялась умереть в одиночестве. Ее и Сережина дочь Наталья и внучка Саша живут в Нидерландах. Через считаные недели после ухода Алены родилась правнучка, которую она так ждала.

Вернувшись из Ялты, я искала Алену по всем телефонам. Отозвалась Лариса своим незабываемым контральто: «Алены больше нет». Алена и Сережа лежат рядом под черным гранитным надгробьем. Помню, как Алена перестала сажать там розовые кусты, оставив только долговечный голландский дерн, лишь бы могила выглядела опрятно. Наталье навещать родителей – неближний свет.

Не хочется возвращаться к мертворожденной федерации, но сюжет требует завершения. С распадом СССР вопрос решился сам собой, связи с республиками разрушились. Но на мой адрес все еще приходили бандероли со стихами для альманаха федерации, в ЦДЛ собирался практически неуправляемый женский клуб. Нестареющая Дина Терещенко тормошила меня, изыскивая поводы для встреч. «Давай обзванивать девочек, – говорила она, – послезавтра Масленица». Или что-нибудь в том же роде.

Дину эта самодеятельность вполне устраивала. Она не занималась литературной поденщиной, а стихи были для души, стихи – это не заработок. На худой конец у нее имелась пенсия и остатки прежней роскоши.

Мне вернули рукопись из умирающего во младенчестве издательства «Столица». С «Советским писателем» я уже имела дело (первая моя книжка «Терновник» выходила там в течение пятнадцати лет), за переводы перестали платить. Приближалась компьютерная эра. Про мою палочку-выручалочку – машинопись – можно было забыть, хотя диссертации продолжали выпекать. Один мой товарищ по семинару Ошанина в Литинституте (завлаб, как и Алена) неплохо жил, пиша диссертации друзьям из республик и иным платежеспособным соискателям. Состояния он, к сожалению, не нажил: любил выпивать, да еще и стихи писал.

…Позвонила Лариса: «Я к тебе зайду». Приехала, вся пушистая, в меховом жакете из пестрокрашенных кусочков песца, в крупной бижутерии, заполнила собой всю нашу квартирку. «Почему у Фаликова комната больше твоей?»

Чаев гонять не стали. Я видела, что она зашла по делу. Намечалась по женской линии поездка в Испанию. «Ты поедешь в Корею», – успокоила она меня, хотя никакого беспокойства я не проявляла и