Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

на воле, под навесом. И за едой деда окружали его любимцы: Дылда, здоровенная коричневая курица, которая несла двухжелтковые яйца, Голик, совершенно голый петух, у которого вместо хвоста торчали всего три белых пера и что-то похожее на перья на концах крыльев. Пух с него сошел, кожа задубела, перьями он так и не оброс. Был еще Пип, странный гусенок. У него была короткая шея и сплюснутое туловище. Собратья его не принимали, шипели, щипались. Пип жил во дворе, на воле, – как собачонка. Он и на море с нами ковылял на своих крепких коротких лапах. Все пернатые, включая Голика, обожали хлебные шарики, которые дед умел каким-то особым макаром скатывать. Он всех щедро угощал.

Каждый раз, когда бабка обезглавливала очередную жертву, я рыдала. Я понимала, что ораву, которая каждое лето сваливалась на нее и деда, кормить надо. Но и сегодня не могу себя заставить есть суп и вареную курятину или другую птицу, особенно когда готовлю сама. Но спокойно ем котлеты и колбасу, а в Дербенте преспокойно ела выловленных дедом бычков, тарань и весьма охотно – контрабандную севрюгу и черную икру, за которыми мы с бабкой ходили на рассвете к рыбакам.

Особенным кошмаром для меня было убийство Пипа. Вольер уже опустел. Я была в школе, когда бабка зарезала Пипа на день рождения сестры. Сестра первые годы своей жизни провела с родителями в послевоенном Ленинграде, все еще полуголодном и не отошедшем от блокады. Я там побывала в мои шесть лет. Помню дворы с дровяными штабелями (родители занимали пенал в коммуналке на Пятой Красноармейской). Внутри штабелей можно было прятаться, чего до ужаса боялась мама. Долго я в Питере не задержалась. Я не знала, что такое голод, а сестра любила поесть. До сих пор помню, как она ела Пипа. Ей, как новорожденной, выбирали лучшие куски и восхищались ее аппетитом и чумазой круглой мордашкой.

Дербентский патефон на балахане был первым патефоном в моей жизни. Был второй, и он же последний. Мы с Ф. обнаружили его, когда вселялись впервые в собственное жилище. Даже не патефон, а ящик от патефона («а музыку, – по Вознесенскому, – унесли»). Не стоит, конечно, злоупотреблять чужими метафорами. Но так и тянет сказать, что одни истории похожи на патефонные пластинки, другие – на долгоиграющие, третьи – на гибкие, как те, что когда-то выпускались в приложении к журналу «Кругозор».

За вторым патефоном придется вернуться во Владивосток, но уже едва ли доведется добраться туда физически.

Уже мужней женой я, после изгона из университета и комсомола, работала секретаршей в идеологическом отделе Владивостокского горкома партии. Ф. попросил какого-то с детства знакомого ему комсомольского вожака, кажется секретаря комсомольского райкома, о моем трудоустройстве. И тот привел меня – в горком партии.

Мой первый начальник, идеологический секретарь Владивостокского горкома, Геннадий Алексеевич Соколов, звонил по телефону сам, соединять мне его почти никогда не приходилось, только если ему звонило высшее руководство. Печатать на машинке я не умела, и сначала он носил свои бумажки в машбюро, тоже самостоятельно. Чаи он в рабочее время не гонял, а когда оставался после рабочего дня в своем кабинете, спроваживал меня домой и с чайником тоже справлялся сам. Сидеть сложа руки было тошнотворно – я вытребовала себе у завхоза новенькую «Оптиму» и довольно быстро научилась печатать.

Я впервые увидела свои стихи отпечатанными – на белой горкомовской бумаге.

Своими успехами я поделилась с Геннадием Алексеевичем и сказала, что ему незачем обращаться в машбюро (там на него вечно ворчали, имея в виду меня). Он спросил: «Под диктовку сумеешь?» Я не знала, но ответила утвердительно. Он перетащил машинку в свой кабинет и начал диктовать, предупредив, что к работе горкома его рукопись отношения не имеет. Мне это было до лампочки. Мне хотелось, как, впрочем, и ему, удостовериться, что у меня получится. Как ни странно, получилось хорошо. Диктовал он четко. Текст был интересный, про хунвейбинов – в Китае шла «культурная революция». По образованию Геннадий Алексеевич был историк. И очень скучал по научной работе. Статью про хунвейбинов он написал для какого-то журнала. В отделе тоже были довольны, что обзавелись собственной машинисткой.

У Ф. тогда были довольно частые нелады с милицией. Случалось разное. И мне иногда приходилось, используя «служебное положение», вызволять его из ментовки. Никаких особых правонарушений он не совершал, но компания у него была шумная и отличалась выдумкой.

Как-то группа молодых поэтов позвонила в дверь местного классика по фамилии Халилецкий (он тогда был еще и собкором «Литературки» по Дальнему Востоку). В руках у одного из поэтов был красный флаг, который он попытался вручить супруге классика, вышедшей на шум. В честь всенародного праздника 8 Марта. Шутка понята не была.

Не помню, по этому ли случаю я просила помощи у Геннадия Алексеевича. В следующий раз Ф. однажды вечерком, вместе с молодым преподавателем Дальневосточного университета, прокатился на тележке, с которой днем торгуют мороженым, по Океанскому проспекту, круто спускающемуся почти к самому берегу Золотого Рога, и самое веселое – их поездка привела непосредственно к порогу отделения милиции. Преподавателя по имени Боб вызволил отец-декан. А Ф. получил предупреждение об исключении из вуза. Последнее произошло, но по другой причине, скажем кратко – за драку в ресторане с последующим наказанием в виде пятнадцати суток (держали в городской тюрьме, водили на черную работу под конвоем), но эту подтему можно закрыть за давностью событий…

Как-то Г. А. спросил меня: «Почему ты нигде не учишься? Вон у твоего муженька времени хватает и стихи писать, и учиться, и хулиганить, а ты так и будешь всю жизнь за машинкой сидеть и бегать его выручать?» Я честно призналась, что из университета меня выгнали по доносу однокурсниц, которых оскорбил мой с Ф. в тот момент вольный союз, продолжавшийся одну ночь. И что изгнана я с формулировкой «моральное разложение». Г. А. вздохнул и взялся за телефон. Возвращаться на курс, собрание которого почти единогласно заклеймило меня позором, мне не хотелось. Я знала цену своим доносчицам: в снятую мной комнату, почти рядом с университетом, я позвала их на совместную жизнь из многолюдного полуподвального общежития. И комната была оплачена мной вперед.

Я еще года три с лишним потянула волынку на заочном отделении, ходатайства о восстановлении меня в комсомоле не подавала, а потом уехала поступать в Литинститут.

Владивосток, отметивший 100-летие в 1960-м, в те годы бурно строился. Бухгалтерша горкома получила квартиру в обновленной части города – Моргородке. А до этого всю жизнь прожила в коммуналке, в пенале с печным отоплением.