Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Гена подарил ему машину с ракетами, которой можно было управлять при помощи пульта. Я сидела в приемной и перепечатывала очередное обвинительное заключение, а Чебурашка занимался своей игрушкой. Внезапно (это была то ли суббота, то ли воскресенье) в приемную вошел мой начальник, областной прокурор Владимир Васильевич Кузнецов. Проворчал по поводу папок с уголовными делами, которыми снабжало меня следственное управление: для перегруженных следаков вовремя перепечатать обвинительное заключение было большой проблемой. В мои обязанности, референта прокурора, это не входило. «Обнаглели», – проворчал В. В. и прошел в свой кабинет. Послышался какой-то шум, голос моего сына: «Цель опознана! Огонь!..» Он спрятался в камине и оттуда пальнул ракетами в моего начальника. Тот от неожиданности опрокинул стул. Я влетела в кабинет. Произошла немая сцена. Последствий инцидент не имел.

Я почти приблизилась к истории моей попутчицы, котораятоже ехала на женский форум в Дубну. Она и ее муж были юристы. И родители обоих занимали крупные должности. Особенно отец Володи, генерал КГБ. По Володе это было совсем незаметно. К тому времени, как он появился в нашей конторе, я опять была студенткой. Меня приняли сразу на третий курс ВЮЗИ, заочного юридического института. Я путалась в хвостах по специальным предметам. Покой мне только снился. Должность моя называлась следователь-стажер. Мои коллеги и доброжелатели не поддерживали мой выбор, мой начальник облпрокурор хотел, чтобы я со временем возглавила отдел статистики. А я выбрала на свою голову следственное управление. Мы успели поработать с Володей в одной следственной бригаде, но вскоре открылась вакансия в Генеральной прокуратуре (генпрокурором был наш прежний начальник, прокурор Московской области С. И. Гусев) – и Володя стал важняком, следователем по особо важным делам.

В ту ночь я дежурила в своей конторе. Зазвонил телефон. Володя умер на генеральской даче, на руках жены. Оторвался тромб. Ему было 26 лет.

Прощались с Володей в клубе на Лубянке. Я пришла рано. Посреди зала он лежал один. Потом стали собираться люди. Я боялась смотреть на вдову. И мой взгляд почему-то упирался в ее красивые полные ноги в туфлях на высоких каблуках (я машинально отметила: Gabor) и в черных тончайших колготках. В голове вертелась тупая мысль: где-то я уже видела такую нарядную скорбь… Вспомнила актрису, приятельницу Евтушенко, молодую вдову Михаила Луконина у его гроба на сцене Большого зала ЦДЛ и живущие отдельной жизнью, притягивающие взгляд ноги. Потом были еще одни неожиданные похороны, на которые я попала по службе – мне надо было встретиться с родственниками самоубийцы. И в моей, как мне казалось, бесполезной рабочей тетради появилось стихотворение под названием «Нелли».

Ты, Нелли, уходила второпях.

Зачем, скажи, туда ты так спешила.

В последний раз смотрю на профиль твой,

прозрачный, острый, горько неподвижный,

на тронутый румянами роток,

чуть приоткрытый словно для дыханья

последнего.

И навсегда – за раму

открытого окна… Прости меня.

Здесь, посреди своих подруг заклятых,

зачем, – спросила б, – топчутся они

у кружевного маленького гроба?

Как хороши их туфли фирмы Gabor

и черные узорные чулки…

Когда я поставила точку, мне стало очевидно, что никаким юристом я не буду. Я заменила ее многоточием, но оно оказалось еще красноречивее. В тот же день я положила на стол прокурора заявление об уходе. Поступила по формуле: «Чин следовал ему: он службу вдруг оставил…» Даже не дождалась обещанной квартиры. До сих пор не знаю, почему именно Нелли поставила эту точку. Она действительно ушла. И моя жизнь опять круто изменилась.

Мой редактор в «Советском писателе» Евгений Храмов про «Нелли» и прочие такие стихи говорил: «магия». Ни во что не вторгался. Был он крупный, вальяжный, доброжелательный. В свободное от стихов время переводил маркиза де Сада. На днях мы с Ф., в который раз глядя на пафосный горельеф в метростроевском сквере, вдруг одновременно вспомнили песню, которую горланили в школьном хоре, ничего не зная об авторе слов, а это был Евгений Храмов, всего лет на десять нас постарше:

Сабли вспыхивали, как молнии,

С колокольни строчил пулемет.

Эй, который тут – комсомолия?

Выходи, два шага вперед!

Сквер был пустой, никто не удивился вышагивающей меж высоких сугробов возрастной парочке, распевающей всеми забытые теперь комсомольские песни. Примерными комсомольцами мы не были. А меня и вовсе в первом моем вузе из комсомола выгнали, не разобравшись в характере наших с Ф. отношений: женитьба это или моральное разложение. А про то, что заявление лежит в ЗАГСе, было сказано: «Бумажкой хотите прикрыться». Ф. не пострадал, потому что у него был академический отпуск. Не совсем, впрочем, добровольный. Разнообразную мы прожили жизнь. Времена менялись не единожды. И сюрпризы явно еще будут.

Я не знаю, не будь этой вынужденной ковидной домашней отсидки, этого, вполне можно сказать, домашнего ареста, взялась бы я (в том числе «с отвращением») так подробно читать свою жизнь. Есть вполне приемлемые эпизоды. С ними я справилась: четче всего вижу свое детство. Если оглянуться на А. А. Ахматову – она те эпизоды своей жизни, которые удостаивала неоднократного пересказа, называла «пластинками». Но я не знаю, с каких пор она стала пользоваться этой удобной формой, чтобы вспоминать. Уже приписав изобретение «пластинки» ААА, я случайно наткнулась на текст Юрия Олеши (из его дневника 1930 года, который он начал весной): «Сейчас я вынимаю из памяти куски, сортирую их, складываю. Затем нужно будет изготовить пластинки, вроде тех, какие вдвигаются в волшебный фонарь, и придумать аппарат, который мог бы просветлять их и проектировать».

Я заглянула в «Записные книжки (1958–1966)» ААА (изданы в 1996-м, М. – Турин). Записных книжек осталось только двадцать три, издание занимает 850 страниц. И Юрий Карлович упоминается один раз, на с. 743[9]: «Ю. Олеша. Ни дня без строчки. М., 1965». И всё. Никаких пояснений.

Записная книжка, в которой он упоминается, у архивистов значится под номером 23. Хотелось бы на нее взглянуть и взять в руки (ед. хр. 116)…

«Записная книжка в черном ледериновом переплете с золотым обрезом. На переплете тисненая надпись золотом: “Notes”. На шмуцтитуле рекламное объявление “The Premier Series of Light Handy Books”. На контртитуле печатная надпись: “Made in England”. Бумага голубая, в линейку. 10,7 × 12. 18 л.

Книжка подарена Ахматовой в Лондоне И. Берлином. Заполнялась с сентября 1965 по февраль 1966 г. Большая часть осталась незаполненной.

Л. 1. “A. A. from her first foreign