Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина

Рукой Берлина».

Пластинки «Ахматова – Олеша», видимо, не существует. Но времени, потраченного на ее поиски, – не жалко. В записной книжке № 23, л. 2, есть записи, озаглавленные «К плану биографии». Чем не пластинки: «Дому было 100 лет. Зимы»; «Херсонес (летом). [У самого моря] (1914)»; «Встреча с Гумилевым (Сочельник). Гимназия. Стихи»…

Заглянула я и в «Записки об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской – не говорили ли они с Анной Андреевной о Юрии Карловиче? Таких записей нет. Есть грустная запись 1960 года о болезни и уходе в мае того года Юрия Олеши и Бориса Пастернака. Лечили их одни и те же врачи, у Б. Л. сначала подозревали инфаркт…

Читала – как в первый раз («Записки об Анне Ахматовой», т. 2, с. 385):

«Лечит Пастернака Фогельсон, а дежурят возле него литфондовские врачи и сестры; инфаркт тяжелейший. Фогельсон говорит – тяжелей, чем у Олеши.

Зачем же он это говорит!

Олеша вчера умер».

С. 886–887:

«14 мая 60

А. А. отяжелевшая, слабая, полубольная.

Я была у нее недолго.

‹…›

Заговорили о Б. Л. – о его болезни. (Фогельсон полагает – мне передавал Асмус: инфаркт еще страшнее, чем у Олеши, но организм гораздо могущественнее; состояние хотя и тяжелое, но далеко не безнадежное.)»

Ю. К. ушел 10 мая 1960-го (я видела его могилу на Новодевичьем).

Б. Л. умер (не от инфаркта) 30 мая того же года. Помню, как, поступив в Литинститут в 1967-м, отправилась в первый раз в жизни в Переделкино, на его могилу. Теперь его ближайший сосед – Е. А. Евтушенко. И Асмуса тот же погост приютил…

Так я и не узнала, кто придумал «пластинки». Граммофоны, патефоны, пластинки отжили свой век. Но и я пишу о прошедшем. И мне подходит такая форма изложения. Детских «пластинок» у меня множество: чем больше вспоминаешь, тем теплее делается. Были, конечно, и горькие моменты. В детстве боль быстро проходит. Детство кончилось сравнительно рано.

Я уже с самого начала своего рассказа не стала ставить все «пластинки» подряд. Но начать следовало бы не с виртуальных, а с вполне осязаемых, патефонных. Помню дербентское постпослевоенное лето с «Рио-Ритой», «Домино», «Голубкой» наравне с «Катюшей» и «Землянкой». Мы, дедовы нахлебники, крутили пластинки на балахане с видом на часто бурлящий Каспий. Мы – это я с младшей сестрой и двоюродные сестра и брат, дети старшего брата мамы, которого я звала просто по имени – Женя. Он возился со мной в мою младенческую пору в Баку, и я помню его военную форму. Во время войны он был летчиком. Дядя и отец появлялись ненадолго. За нами присматривали наши неработающие мамы.

Под балаханом, в летней кухне, трудилась бабка, работали керогаз и керосинка со слюдяным окошком. Иногда мы принюхивались к мангальному чаду. Благоухал лилиями бабкин цветник, медленно зрели виноградные гроздья: виноград был черный, но кисть наливалась цветом неравномерно, темные ягоды теснились среди зеленых. Мы ежедневно пощипывали кисти на лозе, увивающей наш любимый балахан. Не унимался от рассвета до заката бабкин птичник, еле умещаясь в углу двора в вольере, сооруженном дедом из жердей и рыболовных сетей. В те счастливейшие годы, когда я жила под крышей у деда, весной мы с бабкой поднимались на железнодорожную насыпь в десятке шагов от нашего подворья и шли с оглядкой по шпалам километра полтора до заведения под названьем «инкубатор». Там мы набирали в четыре затянутых марлей лукошка цветных цыплят, капризных, на шатких лапках, индюшат, гусят и шустрых пекинских утят. Вперед я смотреть не умела, тем более – видеть в этой живности еду. Я любовалась пушистыми шариками, наблюдала, как они росли, чтобы потом видеть этими же глазами, как бабкин специальный для этих целей нож одним махом сносил птичьи головы. Вспомнишь тут «Черную курицу» Погорельского… Дюжина «пластинок» из жизни крылатых и четвероногих обитателей дербентского подворья по трагизму может сравниться с историей Муму или Каштанки.

Город, хоть и дышал рядом, на расстоянии вытянутой руки, был вне наших интересов. Впрочем, мы, дети нашей семьи, навещали летний кинотеатр и какую-нибудь заезжую оперетту. Ни дед, ни отец, ни дядька ни в кино, ни в оперетту не ходили, но к нам всегда присоединялась бабка. Она надевала свои крепдешины или креп-жоржеты, укладывала волосы, красила темной помадой, двумя точными мазками, тонкие губы, душилась «Красной Москвой» или «Красным маком», обувалась в лакированные лодочки, возможно еще из бакинских запасов. У нее была ножка тридцать третьего размера, в Баку ей шил обувь армянин-репатриант дядя Артем. Я помню, как его сынишка, неся бабке обнову, зазевавшись, потерял одну из сафьяновых, почти кружевных туфелек цвета сливочного мороженого на французском каблуке. Мне было года четыре, я играла с этой туфелькой в «Золушку».

Бабка преображалась не хуже Золушки. Со спины ее принимали за девушку. В кино нам покупали жареные семечки – с условием, чтобы мы не плевались и не роняли шелуху. У каждого было по два газетных кулька – один пустел, другой наполнялся. После сеанса мы сдавали мусор бабке. Попкорн назывался просто жареной кукурузой. Бабка покупному не доверяла – у нее для каштанов и для кукурузы была специальная жаровня. В ней же изготовлялся «вареный сахар» с грецкими орехами. По вкусу это напоминало конфеты под названьем «Рококо» (проще – теперешнюю «Коровку»), которые приносил дед. Но особенно мы любили «Морские камешки» с изюминкой внутри (дед говорил «катышки») и миндаль в шоколаде.

Дед начинал свой день с рыбалки, благо жили мы на самом берегу. Вставал в четыре утра. К завтраку у нас были жареные бычки и тарашка. А дед уходил на работу, с портфелем, помахивая тросточкой. Выглядел он, как старик Хоттабыч, только молодой, без бороды, но зато с усами, как у Чарли Чаплина: в парусиновой паре, канотье, белых парусиновых туфлях, которые бабка чистила зубным порошком. Дома дед любил ходить в рабочем темно-синем кителе, к которому бабка подшивала белый подворотничок. Китель достался деду от зятя, моего отца.

Мы никогда не видели, чтобы дед и бабка ругались, хотя прекрасно знали, что во многом они не совпадали друг с другом. Видимо, они умели друг другу уступать. Бабка курила – дед не курил. И к живности относились по-разному. Бабка – как к еде, а у деда с каждой тварью были особые отношения. Помню любимого дедова кота Ваську и кошку Манишку (у нее, чернушки, была белая грудка): деда звали Василий, бабку – Мария. Был еще рыжий голубоглазый котенок Серунджан – дед подобрал его на железнодорожном переезде и вылечил от поноса. И это еще не весь дедов зверинец. Летом обеденный стол стоял