Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

Но в этот раз все будет по-другому. Когда я появлюсь на пороге, она посмотрит сквозь меня, будто я человек-невидимка, и останется понуро пройти на свое место, ловя на себе диковатые взгляды одноклассников. Я даже могу сказать, кто как на меня посмотрит. Кузя и Воропай будут, наверное, вздыхать и сочувствовать, искренне недоумевая, почему их почти образцовый друг вляпался в такую идиотскую историю.

Калгаш за равнодушным выражением лица попытается скрыть радость, что теперь уж точно станет любимым учеником Ирины Анатольевны вместо меня, о чем он давно мечтает, злясь и ревнуя, словно я отбил у него девчонку. Колька Виноград, помешавшийся на индейцах, будет сидеть с неподвижным лицом, как Великий вождь на совете старейшин, но юркие глаза выдадут тайное торжество: наконец-то этот выскочка, опережающий его во всем, кроме физкультуры, этот Полуяков, поехавший вместо него в Волхов и Ленинград, угодил в такую задницу, что любо-дорого посмотреть…

Чук и Гук, когда я войду в класс, едва ли поднимут головы от своего чертежа, они настолько увлечены идеей вечного двигателя, вычитанной в журнале «Техника – молодежи», что окружающий мир, включая школьную программу, их почти не волнует. Соловьев и Ванзевей, завидев меня, перемигнутся, ухмыляясь… Они уверены: уж если кто и мог побить в школе окна, так это только они – «два молодца из ларца», просто у них пока руки не дошли. А если бы дошли, скажем, после сливового китайского вина, никто никогда бы их не поймал! И раз уж тебя, дурака, застукали и повязали, значит, ты, козел, отдувайся теперь по полной программе, а мы поглядим, чем все кончится. Как посмотрит на меня после всего случившегося Витька Расходенков, мне, в сущности, наплевать…

Другое дело – наши девчонки, они жалостливые, особенно, как ни странно, те, у кого «ни кожи, ни рожи», хотя вроде должно быть наоборот: от человека с неказистой внешностью ждешь мстительного злорадства, а вот поди ж ты… Я иногда думаю: ну, разве трудно природе всех девчонок наделить красотой и грацией, как Шуру и Ирму? Или хотя бы изюминкой. Ан нет, вредничает мать-природа. Экономит, что ли? С другой стороны, наши советские фабрики тоже обязаны выпускать исключительно качественные товары, и ведь могут, если на экспорт. Тогда откуда берутся второй и даже третий сорта, которые пылятся потом на полках уцененного барахла? Однажды я спросил Лиду:

– А куда это потом все девается?

– Рано или поздно кто-то покупает.

– А если – нет?

– Списывают с баланса, как утратившее товарный вид, и сдают в утиль.

– А почему не раздают бедным?

– Потому что у нас нет бедных.

– А нищие у метро?

– Это попрошайки, некоторые богаче космонавтов. В «Правде» фельетон был – «Подайте на новую “Волгу”»!

Так вот, если посмотреть на наших девчонок, некоторым из них на роду написано томиться на полках уцененных невест, а потом быть списанными в утиль. Например, маленькая, как цирковая лилипутка, Ленка Бондарева. Да ее просто никто не заметит, так и будет всю жизнь крутиться под ногами. А толстая и нескладная Ирка Родиолова? Куда ее девать? Щеки покрыты рытвинами, в детстве она, бедняжка, переболела настоящей оспой, я-то отделался прививкой и большой болячкой с черной чесучей корочкой на плече. Эх, Ирка, Ирка… А длинноносая Валька Козлова, изнуренная учебой до такой степени, что ее лицо стало серым, как осиное гнездо, а в глазах смертная тоска. С ней что делать? Но именно дурнушки почему-то сердобольны и сострадательны, они будут смотреть на меня с сочувствием. Я уверен…

Дина Гапоненко… На ее личике, похожем на фарфоровую Чио-Чио-сан, что стоит с веером на буфете у Черугиных, будут, уверен, бороться два чувства – жалость и нетерпение. Как только кончатся уроки, она полетит в Измайлово, чтобы, захлебываясь, рассказать Шуре о невероятном событии: «Представь, твой Полуяков бил в школе окна!» Она так и скажет: «Твой Полуяков». И моя бывшая одноклассница, подражая матери, возьмет в руки мельницу, покрутит ручку, треща зернами, потом заварит свежемолотый кофе, разольет из латунной турки в маленькие чашечки, и подружки станут, как взрослые, смаковать напиток, рассуждая о причинах моего безумного поступка.

– Но почему, зачем? – будет недоумевать Шура, волнуясь, возможно, даже закурит, стырив у матери тонкую длинную «Фемину» с золотым ободком. Динка, уверен, последует ее примеру, она только прикидывается образцовой тихоней.

– Это он из-за тебя с ума сходит! – скажет она, выпуская тонкую струйку. – Ты же переехала, и он страдает…

– Бедненький, – вздохнет Шура, не удержавшись от самодовольной улыбки, которую тут же переделает в грустную. – Привези его ко мне…

Ну, Ритка Обиход, поглощенная свой подозрительной дружбой с Ванзевеем, посмотрит на меня с ревнивым недоумением, она-то была уверена, что самый отчаянный парень в классе – это ее китайский Леша. Ан нет! Фиг вам! Есть кое-кто поотчаянней!

Да и какое, в сущности, имеет значение, кто как на меня посмотрит! Дело в другом. Вот пройду я сквозь эти взгляды, как сквозь терновый куст, сяду на свое место, и Сталин, обдав меня прогорклым табачищем, тихо спросит:

– Что ж ты так фраернулся?

– Там сетку наварили.

– А-а-а… Долго трясли?

– Долго.

– Кололи?

– Еще как!

– Не дай боже́ ты нас заложил!

– За кого ты меня принимаешь?!

– Смотри, стукачи долго не живут… А почему отпустили?

– Антонов приехал, составил протокол…

– Про Плешь не спрашивал?

– Спрашивал.

– А ты что?

– Сказал, что ничего не знаю, не видел…

– Правильно! Пацаны переживали, что ссучишься. Антонов давно на них зуб точит. Ты надежный пацан! Вечером отметим, у меня на кармане пятерик.

Я закрыл лицо ладонями и заплакал.

22. Допрос

Заскрежетал засов, дверь открылась, на пороге стоял лейтенант:

– Ну что, лишенец, переживаешь? Ладно, не убивайся, дальше Воркуты не пошлют! – И он заржал, довольный своей шуткой. – Я вон тоже из-за тебя без кино остался, зря билеты в последний ряд пропали. Пошли, махновец!

– Куда? – дрожа, спросил я.

– Замерз, что ли, цуцик?

– Немного.

– На допрос пошли! Там согреешься.

– К Антонову?

– Он еще не приехал. Думаешь, ты один такой в округе? Нет, тут много вас – хулиганья. Конкуренция. Вставай и рожу вытри! Платок есть?

– Нет.

– И я тоже сегодня забыл. Виктория Павловна мне замечание сделала. Ладно, и так сойдет. Руки за спину! Форверст!

Я вышел из чулана, и жених, удерживая меня на всякий случай за рукав, повел не налево – в прихожую, а направо – в большую комнату, отделенную от коридора застекленной двустворчатой дверью. Мы вошли в