Слушается дело - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

по рублю-другому и прислали мне передачу. Стало быть, есть у них совесть. А вы писали, что с выпитой рюмкой дружба кончается. Ошибаетесь, гражданин судья. Тот, с кем ты выпил, всегда придет на помощь в трудную минуту.　

Вот попади Кузя (это тот, что в прокатном цехе) в колонию, кто о нем вспомнит? И на воле он один, и здесь будет таким же горемыкой. А умрет, закопают, и никто не выпьет на его могиле.　

А вы говорите о ложной дружбе, будто предали меня те, кто пил со мной под вишенкой. Все это одни слова. Сейчас мне довольно затруднительно опровергнуть все ваши доводы. Но когда выйду на волю, сделаю это обязательно.　

18 октября 1968 года.　

Сдается мне, что вы задались целью одолеть меня. Ну зачем вам это надо? Я ведь никому дорогу не перешел, жил по-своему. И дальше хочу так жить. Несмотря ни на что — хочу! А вы меня сбиваете с позиции. Пусть неправильной, но моей позиции. Сейчас у меня сумбур в голове. Дошло до того, что не пошел на работу, режим нарушил (ударил по лицу лысого развратника). За все это дали пять суток штрафного изолятора. Отсидел, а легче не стало. В общем, что-то творится со мной. И, как я понимаю, все это от того, что я затеял с вами переписку. Не надо было мне этой переписки. Я человек твердый, имею свое понятие, а вы захотели меня переделать на свой манер. Не выйдет! Больше писем мне не пишите! А напишете — читать не стану.　

10 января 1971 года.　

Вы, наверное, уже и не ждали от меня известия. Ведь прошло около трех лет, как я замолчал. Мое молчание — это только видимость. В самом же деле — душа кричала и металась, как загнанный зверь. Не знаю, есть ли еще такие упрямые люди, как я. Лучше бы их не было. Сколько твердили мне, что надо быть человеком, а не эгоистом, — ничего не доходило. Вернее, что-то доходило, но я гнал прочь из мыслей все человечное и разумное. И горой стоял на своем, хотя чем дальше, тем больше видел, что иду не туда. Особенно это прояснилось, когда мои же друзья (Витя Петров, Толя Портнянский и Алик Любченко) прислали мне письмо. И в нем все было похоже на ваши письма. Я прямо ошалел от злости, Предатели! Пили мою водку, а говорят с чужого голоса. Теперь, когда я, можно сказать, пришел в норму, мне понятно, почему мои друзья взялись за перо.　

Майор Голубенко написал на завод председателю завкома, и тот разъяснил моим друзьям, как глупо я себя веду и что надо помочь мне отречься от дури, которую я вбил себе в голову.　

Одним словом, взяли меня в оборот со всех сторон. Я видел, что не прав, но не сдавался — слишком уж бурно атаковали мою позицию: прямо-таки в лобовую…　

Потом все прекратилось. Майор Голубенко махнул на меня рукой. «Живи, как знаешь», — сказал. И больше ни слова, ни полслова. Если и обращался ко мне, то только по сугубо деловым вопросам. Прошло, наверное, с полгода. Мне хотелось завести с майором разговор, и я все искал случая. Однажды на общем собрании меня выдвинули в совет отряда. Выступающие считали меня достойным такой чести. Я посматривал на майора Голубенко, не верилось, чтобы и он был за мое избрание. И я не ошибся.　

— Это правильно, что Рухленко работает на совесть, — сказал майор. — Но вот мысли у него — отсталые.　

— Моя позиция была ложной, — неожиданно для самого себя перебил я начальника отряда. — И я сдаюсь…　

Все поверили, а майор сомневался. В тот вечер мы проговорили с ним допоздна. Оказывается, не так просто отмывать себя добела.　

Майор был готов поверить мне, но с условием, что я попрошу прощения у жены. Ох, как не хотелось первым ломать шапку. Но я понимал, что сделать это было необходимо. И я написал Ксении: «Если можешь, прости…» После долгих лет молчания написал. Думал, не ответит. Но ошибся. Вскоре пришло письмо. И только я глянул на знакомый почерк, как сердце радостно забилось. И мне стало, как никогда раньше, понятно, что не друзья-собутыльники дороги мне, а моя единственная, моя черноглазая — суть моей жизни.　

И хотя Ксения писала сухо и неопределенно, мол, там будет видно, я поверил, что она простит меня, и после моего освобождения мы заживем по-новому. Будут у меня друзья, а не собутыльники. И будет у меня жена, мой верный спутник жизни, а не просто домохозяйка…　

Может быть, вы, подобно майору, сразу и не поверите в мое перерождение. Так в доказательство я хочу вам предложить следующее. Через несколько дней меня должны освободить условно-досрочно. Сейчас зима, да и обжиться мне надо будет. Но летом, этак в августе, приезжайте ко мне. И вы увидите, что слов на ветер я не бросаю, жить буду по-новому, а кухню, которую сжег, выстрою еще лучше, чем была.

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ФАМИЛИИ

Сумерки заполняют камеру, прижимая к дощатым нарам серые фигуры заключенных. Временами здесь так тихо, как-будто никого и нет, будто сумерки вытеснили все живое, набившись в углы и щели.　

В камере их трое: Бесфамильный разместился напротив входных дверей, на лучшем месте, прогнав оттуда вора Сашку. В углу со своими мешками спекулянт Ибрагимов в светлом модном костюме и модельных полуботинках.　

Время тянется долго, и, чтобы его скоротать, Ибрагимов твердит, что он не виновен. Ему не верят, даже когда он плачет.　

Сашка подробно рассказывает, как он залез в карман, был пойман и избит потерпевшим, о своих прошлых судимостях. Бесфамильный слушает, о себе ничего не говорит и держится независимо. Сашка и спекулянт подчиняются ему беспрекословно.　

Сегодня у Ибрагимова очередной приступ хандры. Бесфамильный нехотя успокаивает его.　

— Я вот даже фамилии не имею, а живу, ибо нужно жить, старина, — говорит Бесфамильный. — А чтобы жить, нужно еще и есть. Смекаешь, старина? Давай-ка сюда передачу, что там еще осталось?　

— Ничего нет. Вчера твоя все взяла! — тянет Ибрагимов хриплым тенором.　

— Прекрати разговорчики, — замечает Бесфамильный, не повышая голоса. — Сашка, проверь!　

Сашка вскакивает с нар, резко выхватывает из-под головы спекулянта полотняный мешок и передает его Бесфамильному.　

— Ты вот что, — говорит Бесфамильный подобревшим голосом и запускает руку в мешок — Передай на волю, чтобы сальца подбросили.　

— Сала нет, сало аллах не разрешает.　

— Ерунда! С аллахом я договорюсь.　

— Зачем такое говоришь?