Слушается дело - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Сам я отделался легко. Лучше бы разбился. Осудили меня на десять лет.　

Когда освободили по амнистии, вернулся в свой город. Узнал, что отец погиб во время бомбежки, мать умерла. Куда податься? Ни денег, ни жилья, ни одежды. Можно, конечно, было устроиться на работу, жить честно. Но встретились дружки из лагеря… Судили меня трижды. В пятьдесят третьем снова освободили по амнистии. И тут совесть у меня заговорила, пошел я работать. Долго искал дела, пока наконец устроился на железную дорогу разнорабочим. Есть такая специальность — для тех, кто ничему не научен. Аванс мне выдали, в общежитие поселили. Но дела в этой организации были так поставлены, что я не только ничего не заработал, а еще должником остался. Злость меня взяла, плюнул на все — и за старое. Снова заключение. Работал, как черт, и меня досрочно освободили. Оказавшись на свободе, твердо решил: хватит по-старому жить, поехал в Донбасс к одному старому дружку по заключению. Он уже работал на шахте и принял меня неплохо. Поступил проходчиком. Понравилось. Получал хорошо и радовался, что нашел свой путь. Но не суждено…　

— Почему же? — удивился Казнышкин.　

— У приятеля, что дал мне пристанище, появился дружок, и задумали они магазин взять на соседней шахте. Пригласили на это дело и меня. А я отказался. Хотел было заявить на них, но испугался. Сел в поезд и поехал. Паспорт остался на шахте. На вашей станции меня и взяли. Что ж, судите, как бродягу.　

— А дружки ваши обокрали таки магазин… Да. А теперь скажите фамилию вашей знакомой девушки.　

— Она в больнице помогла мне выжить, — тихо ответил Юрий.　

— Лида Ушенина? Два года назад у нее погиб муж. Напали бандиты. Остались двое детей — мальчик и девочка…　

Юрий молчал, нервно сжимая толстый край табурета.　

— Протокол оформим в другой раз, — сказал Казнышкин и поднялся.　

Когда они проходили через двор, огороженный высоким дощатым забором, над ними послышался стремительный гул самолета. Юрий заметил машину со скошенными назад, как у ласточки, крыльями. Повернулся к лейтенанту и доверчиво проговорил:　

— С набором высоты пошел. В зону.　

— Он — вверх, а вы вот — вниз. В подвал.　

— Это последнее пике, лейтенант, — твердо ответил Юрий и еще раз посмотрел в ту сторону, где исчез самолет.　

КОНЕЦ „ЗЕЛЕНОГО ЗМИЯ“

Дело было заурядным, даже слишком заурядным — это и настораживало. «Сумкин Г. Н., будучи в нетрезвом состоянии, пришел на танцплощадку в Парке культуры и отдыха поселка Северный и учинил хулиганские действия», — так стандартно начиналось обвинительное заключение. Дальше шло описание похождений Сумкина, того, как он приставал к девушкам, пускал им в лицо сигаретный дым. Сумкина попытались выдворить с танцплощадки, но он выхватил из кармана медицинский скальпель и порезал двоих ребят, к счастью, неглубоко.　

«И в прошлом деле, которое слушалось в суде месяца три тому назад, было нечто подобное, — вспомнил я, — только в руках у Кумыкина, который теперь отбывает наказание, был обыкновенный перочинный нож…»　

Неясным в деле Сумкина оставалось, где он взял самогон. И на следствии, и в суде он показывал, что какой-то незнакомый парень угостил его в кустах, недалеко от танцплощадки. Кумыкин говорил примерно то же. И как мы ни пытались, больше ничего выяснить не удалось.　

Сумкин не отрицал своей вины и смотрел на судей кающимися глазами. Вид у него был совсем не хулиганский: круглое мальчишеское лицо, передний зуб со щербинкой, слегка картавая, почти детская речь. И рассуждал он совсем здраво:　

— Я понимаю, что опозорил коллектив нашего автопарка. И даю твердое обещание честным трудом искупить вину!..　

Казалось бы, лучшего и желать не надо, преступник чистосердечно раскаивался. Но у меня не шел из головы Кумыкин, вспоминался и случай, когда пили самогон в общежитии, в том же Северном. Правда, с тех пор прошло уже больше года. И все-таки: откуда самогон? Если его и приносит в парк неизвестный, то кто он? И где в поселке гонят самогон? Не привозят же его за тридевять земель…　

В перерыве ко мне подошел адвокат Николай Корнеевич, защищавший подсудимого, и спросил:　

— Будем заканчивать?　

— Но приятель, с которым Сумкин пришел на танцы, не допрошен ни на следствии, ни в суде.　

— А зачем это нужно? Он участия в драке не принимал и вряд ли знает что-либо новое.　

Я молча пожал плечами. То, что волновало меня, безразлично было адвокату. А у него было что сказать: подсудимый молод, никогда ни в чем предосудительном не замечался, по работе характеризуется положительно, вину свою полностью признал. Просто споткнулся, и у суда есть все данные для смягчения Сумкину меры наказания. Примерно так могла выглядеть речь Николая Корнеевича.　

— Значит, кончаем? — повторил свой вопрос адвокат.　

— Нет, — ответил я. — Попытаемся вызвать свидетеля на завтра. И, кроме того, вызовем мать подсудимого, она на следствии допрошена, но в судебное заседание почему-то не явилась.　

Прокурор Ольга Филипповна, которой я сообщил о своем решении, не только не возражала, но даже пообещала помочь вызвать свидетелей.　

— Вечером в поселке магазины водкой не торгуют, — сказал народный заседатель Якуненко, присутствовавший при нашем разговоре. — Но пьяные, особенно в получку и в аванс, бывают…　

— Откуда же они берутся? — спросил я.　

Поселок Северный был на отшибе. Этим, видно, воспользовался «зеленый змий» и свил себе теплое гнездо. Нужно было его обнаружить.　

На следующий день в суд явился Петр Карпенко. Он работал с подсудимым в одном гараже. И, безусловно, многое знал о своем приятеле: и хорошее, и плохое. Но судя по тому, как спокойно и уверенно держался он перед судом, можно было ожидать, что «лишнего» Карпенко не скажет. Он хвалил друга, говорил, что это честнейший человек, отличный слесарь, а все случившееся на танцах — нелепый случай.　

— Хватил лишнего Гена. С кем не бывает? Но мы обязуемся коллективом…　

— Вы с ним вместе пришли на танцы? — перебил я.　

— Да, — насторожился Карпенко.　

— И вместе выпили?　

Некоторое время свидетель молчит. Он не думал, что об этом пойдет речь, и не готов к ответу.　

— На меня алкоголь действует слабее…　

— Значит, выпили?

Вместо ответа Карпенко кивает головой. От его спокойствия не осталось и следа. На курносом, с веснушками носу выступили капли пота.　

— Что же вы пили?　

Опять молчание. Свидетель опустил голову, он не хочет сказать правду. Почему? Неужели «зеленый змий» так опутал сознание, что здесь, принародно, надо его выгораживать?