Слушается дело - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

и — в город за водой. Открыл дверь квартиры Кравцовых, зашел в дом, сложил хрусталь в мешок, поднялся этажом выше и по лестнице проник на чердак. Там и спрятал мешок. Я хотел продать хрусталь, но не знал кому. К тому же, надо было ехать на так называемую учебу.　

— В институт?　

— Ни в каком институте я не учусь, — и Сергей резко взмахнул рукой, будто разрубил запутанный узел. — В прошлом году поступал и провалился. Но признаться в этом родителям и друзьям было стыдно и я всем объявил, что зачислен в институт. Жил в Харькове на частных квартирах, перебивался случайными заработками. А летом приехал домой, как порядочный. На «каникулы».　

— Что же вас побудило вернуть хрусталь?　

— Совесть…　

Сергей Волик осужден на три года лишения свободы условно. Он работает на автобазе, там же, где и Савченко. Они всегда вместе. По этому поводу Савченко шутит:　

— Не могу же я Сережу отпускать одного, он у меня на поруках…

НЕ ОБОЖЖЕТ, ТАК ЗАМАРАЕТ

На «Восточную» прибыл проверяющий. Его привела сюда анонимка, в которой сообщалось о незаконном получении квартиры зятем заместителя начальника шахты.　

Иван Самохин работал машинистом комбайна и числился очередником на получение жилья. Вскоре после женитьбы на дочери Сергея Прохоровича Лапко он въехал в новую квартиру.　

Проверяющий не нашел никаких нарушений, составил справку и уехал. Казалось, вопрос был исчерпан. Но не тут-то было. В областные организации, в Киев и Москву, отпечатанные под копирку, полетели жалобы. Неизвестный автор писал, что Лапко задобрил проверяющего и тот скрыл выявленные злоупотребления. «Мы, — писал аноним, — не стали бы ворошить дело с квартирой, если бы не знали о других, еще более грязных делах Лапко и его подручных…» — и дальше шел подробный перечень грехов заместителя начальника шахты. Если верить анонимке, то Лапко — расхититель, карьерист развратник. В письме не просто перечислялись его преступные деяния, но и назывались дни и месяцы, когда они будто бы совершались.

Вскоре в расчетный отдел зашла Лида — секретарь из приемной, и зашептала на ухо своей подружке Дусе: «Сергей Прохорович чернее тучи стал, к себе велел никого не пускать — объяснение сочиняет».　

За соседним столом сидел Короедов — бухгалтер расчетного отдела. Он услышал разговор и поинтересовался:　

— Разве комиссия по Лапко?　

— А то как же, — охотно отозвалась Лида. — И знаете, кого я вызывала? Свету Исаеву, бывшую секретаршу. У нее какой-то личный конфликт произошел с Сергеем Прохоровичем.　

— Все это выдумки, — заметил Короедов.　

— Ну, не скажите, — не согласилась Лида. — Сергей Прохорович мужчина хоть куда.　

— Зато Света — замарашка, — вмешалась в разговор Дуся, — а строит из себя красавицу.　

— Незачем верить сплетням, — строго сказал Короедов. — Так на всякого могут наговорить.　

Лида оглядела Короедова — его седую в плешинах голову, худую сгорбленную над столом фигуру, и сказала:　

— На вас же, Пал Палыч, не говорят. И анонимок не пишут, хотя и распоряжаетесь деньгами.　

Комиссия тем временем продолжала работать. Пункты обвинений Лапко, содержавшиеся в анонимке, один за другим отпадали, как неподтвердившиеся.　

Труднее всего было разобраться в причинах увольнения Светланы Исаевой. Лапко утверждал, что она плохо относилась к своим обязанностям секретаря, опаздывала, совершала прогулы.　

Девушка же причину увольнения объяснила по-другому: «Уволил меня Сергей Прохорович по личным мотивам».　

— Кто может подтвердить ваше заявление о Лапко? — спросил председатель комиссии.　

— Я никому не говорила об этом, — расстроенно ответила Светлана. — Впрочем постойте, один человек видел, как я плакала в приемной.　

— Кто это?　

— Пал Палыч Короедов.　

Вызвали Короедова. Сначала он не мог вспомнить, о чем говорил со Светланой, но затем стал рассказывать:　

— Как-то я зашел в приемную и увидел, что Света плачет. «Ты чего ревешь? — спросил. Света не хотела отвечать, и я уже было направился к двери, как она сказала: «И как ему не стыдно, у самого такая же дочь, как я…»　

Объяснение Короедова, как лица незаинтересованного, комиссия не могла не учесть. И создавалось впечатление, что в моральном плане у Лапко не все в порядке.　

Оправдываться всегда трудно. Лапко возмущался, все отрицал. «Но свидетель Короедов, — спросили члены комиссии, — какие у вас к нему претензии?» К Короедову Лапко претензий не имел. Наоборот, отозвался о нем как о скрупулезном и исполнительном работнике. Следовательно, Короедов не мог сказать неправду.　

На защиту Лапко встала партийная организация. Коммунисты знали его как честного и принципиального руководителя и не поверили анонимке. И все как будто бы уладилось. Но Сергей Прохорович чувствовал себя неважно. Слухи блуждали по поселку, дошли и до его жены.　

«Может быть, все бросить и уехать?» — не раз мучили сомнения Сергея Прохоровича. Не зря ведь говорят: клевета— что сажа, не обожжет, так замарает. Но переменить место жительства — значит, признать себя побежденным клеветой.　

Прошло некоторое время. И вот на стол секретаря парткома легло заявление. В нем Светлана Исаева, много передумавшая и осознавшая свое заблуждение, отказывалась от клеветы, возведенной на Лапко.　

Но и анонимщик не дремал. Новая порция жалоб хлынула в центральные органы.　

На этот раз проверить их приехал опытный юрист. Он заново перепроверил все пункты обвинения, и ни один из них не подтвердился. Аноним хорошо знал все, что делается на «Восточной». Из этого следовало, что искать его надо среди сотрудников шахты.　

* * *

Он думал, что он учел буквально все: печатал анонимки за наглухо закрытыми дверями, когда был один; о том, что у него была пишущая машинка, не знал никто, вел он себя тише воды, ниже травы. Но меры предосторожности не помогли.　

Бывший бухгалтер расчетного отдела Короедов предстал перед народным судом. Как клеветник.

26

27

28