Слушается дело - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Есть дела сложные и запутанные, но нет дел, которые нельзя было бы разрешить.　

Версия о вмятине нуждалась в дополнительной проверке.　

По предложению прокурора была назначена трассологическая экспертиза. Весь состав суда выехал на место, указанное Истратовым. Железобетонные опоры вырастали нам навстречу из зелёного пшеничного поля. Истратов первым приблизился к столбу и ткнул пальцем в его крутой бок.　

— В этом месте вроде бы стукнулся…　

— Поточнее покажите, — предложил эксперт, достав увеличительное стекло и внимательно осмотрев предполагаемое место удара. Но и простым глазом было видно, что никаких выемок и трещин на опоре не имелось.　

— Я не уверен, что именно на этот столб наехал, — виновато сказал Истратов. Он стоял совсем близко от меня, лицо его было бледным, по обеим сторонам носа темнели веснушки.　

— Покажите, на какой.　

— На один из тех, что в поле…　

Мы осмотрели девятнадцать столбов. На некоторых видели царапины и небольшие выбоины. Эксперт делал замеры, секретарь записывал характерные приметы. Последний столб осмотрели, когда солнце чуть зацепилось за ближайший зубец террикона.　

Судебное заседание было перенесено на следующий день. Волкова и Кравченко я обязал снова явиться. Они присутствовали в зале и слышали заключение эксперта. Оно было категоричным: вмятина на коляске мотоцикла не является следствием удара о железобетонную опору. На мой вопрос Истратову, что он может сказать по поводу заключения эксперта, тот ничего не ответил, сел на место и опустил голову.　

Прокурор решил передопросить свидетелей Кравченко и Волкова.　

— Сколько вам лет, Кравченко?　

— Двадцать два.　

— Где работаете?　

— На шахте.　

— Как вы считаете, может ли настоящий шахтер говорить неправду?　

— Нет.　

— А теперь допустим на минуту, что ваш друг сбил на дороге женщину и уехал, не оказав ей помощи. Могли бы вы после этого считать его своим другом и укрывать от закона?　

— Нет, — не задумываясь, ответил Кравченко и две резкие морщинки залегли у него на лбу. — Но могло же случиться так: кто-то до Виктора сбил женщину, а Истратов ехал тем же путем и теперь боится, чтобы не подумали на него и…　

— Погодите, заканчивать фразу, — перебил его прокурор. — Вы только что слышали, что версия о том, что подсудимый якобы наскочил на железобетонную опору, является ложной. Подумайте об этом и заканчивайте свою мысль.　

— Я хочу сказать, что Истратов попросил нас, своих друзей, подтвердить, что он был с нами. И он действительно был с нами в тот вечер, но приехал уже после футбола и рассказал, что видел на шоссе кем-то сбитого человека. Мы со Славкой были уверены: он никого не сбивал.　

— А теперь?　

— Пусть он сам скажет, — свидетель повернулся к Истратову. — Скажи, Витька! Скажи правду! Как было, скажи…　

Истратов поднялся, а потом безвольно опустился на скамью и зарыдал. Пусть ему и было двадцать два года, и все же в чем-то он оставался мальчишкой. Шкодливым, хитрым, упрямым, но все то худшее, что было в нем — эгоизм, самонадеянность, преступное легкомыслие — начало уже ломаться.　

Я разговаривал с Истратовым после вынесения приговора, и он мне рассказал, что преступление его преследовало неотступно. По ночам он восстанавливал все происшедшее на шоссе до мельчайших подробностей и ему хотелось выть от горя. Он давал себе слово покаяться, но наступало утро, его вызывал следователь, и он продолжал отпираться. А тут еще и сосед по камере попался из «опытных». «Раскаяние облегчает душу, — натаскивал он новичка, — но не смягчает наказания. Стой на своем!» И Виктор Истратов стоял на лжи, не давая себе отчета, как ненадежна такая опора.　

Истратов был осужден с учетом не только отягчающих, но и смягчающих обстоятельств. Приговор он принял как должное.

ВЫСТРЕЛ

Из автозака вышел подсудимый Бидаш. Он был в летней рубашке, хотя на улице стояла ноябрьская стужа. Слева и справа теснились люди — его родственники и соседи. Одни пришли в суд послушать, другие — как свидетели.　

— Федор Павлович! — крикнул Бидаш одному из знакомых. — Принеси мне фуфайку. Она в собачьей будке.　

— Где? — не понял Федор Павлович.　

— Подослал собаке свою старую фуфайку, принеси ее, замерзаю.　

Я случайно оказался на улице и слышал эту просьбу. Зайдя в совещательную комнату, пригласил начальника караула:　

— Почему подсудимый не одет?　

— Жена передавала ему фуфайку, но Бидаш категорически отказался ее взять.　

Поведение подсудимого было странным. И оно ничуть не изменилось, когда началось разбирательство дела.　

— Они упрятали меня за решетку! — кричал он, кивая в сторону жены и тещи. — Но это им даром не пройдет!　

Судебное следствие мы начали с допроса потерпевших — жены и тещи.　

— Он измучил меня, маму и детей, — запальчиво давала показания Соня Бидаш, женщина хрупкая и по виду болезненная. — Несколько лет у нас в доме не утихают его пьяные дебоши. Как придет домой под градусами, так и начинает. И хотя бы было за что. Просто придирается: тряпок в доме много, мебель ему мешает. Бил он и меня, и маму не раз, стрелял во дворе из ружья с пьяных глаз. И вот, чуть не убил маму…　

Варвара Анисимовна, в противоположность дочери, была дородной и цветущей.　

— Он ненавидел меня все время, пока мы жили вместе. Ни разу не назвал мамой. Говорил, что нету у него ко мне родственных чувств. На это я, конечно, не в претензии — насильно мил не будешь. Но вежливость и приличие ведь надо иметь. А у него что? Злобные взгляды, вроде тех, которые видите вы, товарищи судьи, да порочное пристрастие к спиртному. Тут уже моя дочь говорила о его художествах. От себя добавлю, что это — зверь! В тот день домой пришел пьяный, на рынке напился. Там у него дружки. И ни с того, ни с сего стал гоняться за Соней, дочкой моей. Ударил ее, а потом ну бушевать: разбил новенький проигрыватель, полированную тумбочку. Разве могли его унять мы, две беззащитные женщины? Детей своих насмерть перепугал. Потом из комнаты выскочил и с ружьем в чулане заперся. У меня там пылесос, соковыжималка, электродуховка и другие ценные вещи сложены. Он ведь уничтожить их мог. Я сама не своя кинулась к двери и кричу: «Открой!». И вдруг оттуда как бабахнет. Больше ничего не помню, товарищи судьи. Очнулась уже в больнице. На лице — повязка, в голове — боль нестерпимая. Потом узнала, что стрелял он в меня из ружья через дверь, — Варвара Анисимовна всхлипнула.　

Пока потерпевшая говорила, Бидаш презрительно хмыкал, давая понять, что ее показания — сплошная чушь.　

На предварительном следствии он вел себя не