Слушается дело - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

Прения сторон окончились поздно вечером.　

На второй день рано утром я пришел в суд и встретил там Василия Петровича.　

— Целую ночь мысленно спорил с прокурором, — признался он. — Не верю, чтобы подсудимые подожгли дом, зная, что в нем люди. При этом о ребенке они, конечно, и догадываться не могли…　

Мы зашли в кабинет. Василий Петрович попросил дело, сел в сторонке и принялся его читать. Если согласиться с прокурором — тут и раздумывать нечего, — подсудимые заслужили самое суровое наказание. Если же они подожгли дом, будучи уверенными, что женщины отсутствуют, как считают адвокаты, — положение существенно менялось.　

Я мысленно представил себе, как ребята пришли к домику, прислушались. За темными ставнями — тишина. Сгоряча решили, что хозяйки где-то гуляют. Но завтра они будут дома, и свет в окнах снова поманит сюда. Ребята подумали, что если сегодня не покончить с прошлым, то, может быть, уже никогда не сумеют этого сделать. Внезапные решения опрометчивы. Думать, рассуждать некогда. Сергей вспомнил, что недавно относил канистру керосина в летнюю кухню. Тут же созрел план — поджечь, и гнезду тунеядок — конец.　

Почему не могло быть так? Я склонялся к мысли, что так оно и было. Но еще неизвестно, к какому выводу придут народные заседатели. Бухгалтер Цветков наверняка поддержит прокурора, а вот Василий Петрович, как и я, колеблется. Иначе зачем бы ему перечитывать дело?　

Прибыл конвой, заняли свои места прокурор и адвокаты. Пора было выходить в зал. Но Василий Петрович остановил меня.　

— В протоколе осмотра места происшествия есть одна интересная запись, — сказал он, снимая очки. — В кольце наружной двери, ведущей в дом, обнаружен навесной замок, он закрыт… Я и подумал: не обратили ли на него внимания ребята? Пусть он не был продет во вторую дужку, но вечером при слабом освещении этого можно и не заметить…　

Прокурор в своей речи не сослался на этот факт, и я знал почему. Как-то в перерыве он заметил, что замок ни о чем не говорит: очень часто родители, уходя из дома, закрывают детей.　

Я тогда согласился с прокурором и не пытался больше выяснять, почему на двери оказался замок. Адвокаты, по-видимому, придерживались того же мнения. Поэтому никто и не касался этого вопроса, считая его несущественным.　

Но в устах Василия Петровича история с замком вдруг получила новое обоснование. И почему бы нам не вернуться к ней? Пусть мы потратим некоторое время, но зато не останется сомнений.　

Когда пришел прокурор, я сказал ему о сомнениях Василия Петровича и предложил возобновить судебное следствие. Подумав, он согласился. Подсудимые вели себя тихо, больше молчали, и ответы на вопросы у них приходилось буквально вытягивать. Этого нельзя было не учитывать, и я начал допрос издалека. Пусть они еще раз подумают о том, что случилось, пусть вспомнят все по порядку с того самого момента, когда подошли к домику.　

Сергей Черников ничего вспомнить не мог. Он по-прежнему сидел, опустив голову. Но сейчас еще и плакал. Зато Виктор слушал меня внимательно.　

— Вот вы подошли к дому. Увидели, что в комнатах темно. Правильно? На окнах были закрыты ставни. Правильно? — Виктор в знак согласия кивал головой.　

— А на двери еще и замок висел! — добавил он. — Помнишь, Серега?　

Сергей поднял голову и, глотая слезы, ответил:　

— Помню, висел…　

Важное звено, которое выпало из общей цепи улик, было восстановлено.　

Василий Петрович откровенно презирал преступников и тунеядцев, боролся с ними. Однако неприязнь не помешала ему в поисках истины.

ДЕЛО О КОЛДОВСТВЕ

Разные люди приходят на прием, у каждого свое, наболевшее. И у этой изможденной, уже немолодой женщины, видно, тоже было что-то трудное, с которым она не смогла справиться и пришла за советом и защитой.

Она уверенно вошла в кабинет, села на стул, стоявший у стола, и бойко спросила:　

— Вы можете мне помочь?　

— Смотря по тому, какая вам требуется помощь.　

— У меня очень серьезное дело, — сказала она, расстегивая верхние пуговицы своей шубки из искусственного меха, — но прежде чем о нем рассказать, я хочу заручиться вашим согласием, — она выжидающе смотрела на меня. Глаза у нее были усталые, будто подернутые туманной дымкой.　

— В чем именно?　

— Я прошу вас только не читать мне нотаций — сама это могу делать.　

Женщина чуть усмехнулась, и я заметил, как на мгновение ее взгляд остановился и вся она замерла, словно окаменела.　

— Я слушаю вас.　

— Помогите моей дочери! — крикнула она, протягивая руки над столом, который нас разделял. — Она гибнет. И все потому, что Соловьиха ее околдовала.　

Должно быть, я невольно улыбнулся.　

— Вы зря смеетесь, — рассердилась посетительница. — Я к вам пришла за защитой, а вы…　

— Видите ли, — сказал я. — В наш атомный век колдовство уже не действует, и лучше будет, если вы выбросите все это из головы.　

— Но я просила вас не читать мне нотаций…　

— Боюсь, что иначе не смогу вам помочь.　

— Сможете, если пожелаете.　

— Чего вы все-таки хотите?　

— Хочу, чтобы вы приняли мою жалобу на Соловьиху и строго наказали ее.　

— За что?　

— За то, что она напустила на мою дочь порчу, и дочь сохнет.　

— Вам, наверное, следует показать дочь врачу, — осторожно посоветовал я.　

— Врачу? Разве моя дочь больна? У нее ничего не болит.　

— И все-таки иногда не мешает обследоваться…　

— Я к вам не за этим пришла. У меня жалоба, и прошу ее разобрать, — она извлекла из сумки два тетрадных листка, исписанных мелким непонятным почерком. — Здесь все сказано.　

Кое-как разбирая написанное, я мельком пробежал жалобу-заявление, смысл которой сводился к требованию наказать гражданку Соловьеву Анастасию Павловну и запретить ей заниматься колдовством. Суд, конечно, не мог слушать такое дело. Но как убедить в этом посетительницу? Я протянул ей жалобу и попытался вежливо объяснить, что в суде занимаются реальными фактами, а не мистикой. И поэтому мы не можем принять заявление.　

Она вскочила со стула, лицо ее пылало от гнева:　

— Я не возьму свою жалобу обратно. И прошу дать мне письменный ответ.　

— Хорошо, — согласился я. — Ответ вы получите, — хотя и не представлял, как ей ответить. Наверное, придется вынести постановление и отказать в привлечении к ответственности гражданки Соловьевой…　

Посетительница ушла, оставив заявление на столе. Когда через некоторое время в комнату вошел народный заседатель Николай Полянов, серьезный парень, бригадир проходчиков, я сразу подумал о Метельниковой — так звали мою недавнюю гостью. А что,