Слушается дело - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— Дело у меня к вам, — сказал Нестеренко, — сосредоточенно глядя на скатерть. Сына моего вчера вечером арестовали, — произнес он прерывающимся голосом. — И мне сказали, Федор, что ты будто бы опознал в нем убийцу…　

— Да, Максим, — впервые назвал гостя по имени Федор Исаевич, — в прокуратуре мне показали для опознания трех парней, и я узнал в одном из них убийцу.　

— Ты мог ошибиться, Федор!　

Федор Исаевич молча покачал бритой головой.　

— Как это случилось?　

— Мы шли вдвоем с сыном. Вдруг навстречу из-за угла этот парень, пьяный, с папиросой в зубах. «Дай прикурить», — обратился он к Юре. «У меня нет спичек», — ответил сын. Парень грубо выругался и замахнулся на нас обоих, но Юра схватил хулигана за руку. Тот как-то вывернулся и ударил его ножом в бок, а сам шмыгнул в переулок. Оказывается, то был твой… А нашего уже нет…　

— Я не могу поверить, что такое мог сделать мой Николай! — Нестеренко обхватил голову руками, спутал седые волосы. — Мы жили вдвоем с ним, мать умерла давно… Теперь я остался совсем один. Как же мне быть? Неужели ты не поможешь мне, Федор?　

— Чем?　

— От тебя зависит все: ты единственный свидетель, и стоит тебе хоть немного усомниться, высказать предположение, что, возможно, это был не он… И можешь быть уверен, Федор, я сделаю из него человека, я…　

Лариса Петровна хрустнула пальцами, прижав руки к груди, чтобы унять волнение.　

— Тебе, Максим, нужен сын, тебе нужна радость, — сказала она. — А нам как жить? Почему ты молчишь?　

Он всматривался в ее лицо, словно заново пытался узнать, поднялся, подошел ближе.　

— Что же это такое?.. — хрипло произнес он и заметался по комнате. — Почему все так случилось? Разве же я хотел?..　

Федор Исаевич взял Нестеренко за руку, подвел к столу, почти насильно усадил на место.　

— Успокойся, Максим, — мягко сказал он. — Никто тебя здесь не обвиняет. Ты сам пришел к нам. Верно, тебе тяжело. Ну, а нам-то каково?　

Лариса Петровна, сдерживая рыдания, ушла на кухню.　

— Мне ничего не было известно о Ларисе и вашем сыне. Я думал, что с тобой был соседский парень, — торопливо проговорил Нестеренко. — Значит, несчастье теперь связало нас, и ты не должен оттолкнуть меня.　

— Мы с Ларисой готовы помочь тебе.　

— Спасибо, Федор. Я хотел просить тебя, чтобы ты в прокуратуре…　

— Это невозможно, Максим. Как ты этого не понимаешь?　

— Нет, Федор, ты можешь. Ведь это единственный способ вернуть мне сына. А я в долгу не останусь, отблагодарю тебя и Ларису.　

— Ты подумай, что ты говоришь, Максим! — сказала с порога Лариса Петровна.　

Нестеренко нервно вскочил, растирая пальцами лоб, сказал:　

— Я не это хотел сказать, Лариса. Я не знаю, что я говорю… Ты мне жизнь под пулями спасала! Спаси меня еще раз!　

— Это невозможно!　

— Возможно, Лариса! Все возможно! Вы поймите, какая вам польза от того, что мой сын будет в тюрьме?　

— Ах, Максим Савельевич, да разве же о какой-то нашей пользе идет сейчас речь! Юрика-то не воскресишь!　

— Стало быть, око за око, зуб за зуб?　

— Твой сын убийца, и пусть его накажут по закону. Ты забываешь, Максим Савельевич, о других матерях и об их детях… Уходи, Максим! — сурово сказала Лариса Петровна и выдернула руку из цепких пальцев Нестеренко. — Нам и так больно. Уходи!　

— Федор, почему ты молчишь? — обернулся Нестеренко к хозяину.　

Но Федор Исаевич не шелохнулся. Острые лопатки натянули синюю хлопчатку пиджака, и казалось, что она вот-вот треснет по шву.　

— Оставь нас! — все тем же голосом повторила Лариса Петровна.　

Нестеренко трясущимися руками схватил чемоданчик, зажал его под мышкой и уже с порога бросил:　

— Ты, Федор, заинтересованное лицо, и твоим показаниям не поверят!　

Во дворе захлебывалась злым лаем собака, и никто не пытался ее унять.　

На суде Нестеренко нельзя было узнать. Взойдя на свидетельскую трибуну, он долго держался дрожащей рукой за выпуклый лоб, будто хотел что-то вспомнить очень важное и нужное. Но так и не вспомнил и уронил тяжелую руку, как плеть. Глаза его ввалились, под ними темные круги.　

— Здесь в зале мой сын — подсудимый, а потерпевшие — мои фронтовые друзья, — тихо начал он. — Прежде чем рассказать о воспитании сына и его поведении, я хотел бы просить прощения у Федора Исаевича и его жены Ларисы Петровны…　

Федор Исаевич с болью смотрел на своего фронтового друга. Рядом тихо всхлипывала Лариса Петровна.　

— Я ничего не знаю о преступлении и целиком полагаюсь на суд, — сказал в заключение Максим Савельевич. — Надеюсь, что он не допустит ошибки…　

Ошибки не было. Убийца недалеко от места преступления выронил нож, который опознал близкий друг подсудимого Сергей Четвериков.　

— Я не раз видел этот нож у Николая, — заявил он. — И в день убийства тоже видел.　

На лезвии была обнаружена кровь, сходная по группе с кровью потерпевшего.　

Суд признал Николая Нестеренко виновным в умышленном убийстве из хулиганских побуждений и приговорил его к расстрелу. Просьба осужденного о помиловании была отклонена. Приговор приведен в исполнение.　

* * *

После суда Максим Савельевич совсем сдал: осунулся, появилась бессонница, о которой он раньше понятия не имел, и все время в душе держалась боль. Его неотступно мучило сожаление: почему он, умудренный жизненным опытом и немало доброго сделавший на своем веку, ничего хорошего и полезного не сумел передать сыну?　

Николай рос беспокойным и задиристым мальчишкой, легко поддавался дурному влиянию. Нестеренко часто вызывали в школу, но ему казалось, что учителя преувеличивают недостатки его сына. Ну, подумаешь, подрался с мальчишками — с кем не бывает? Пропустил урок и пошел в кино? Тоже не ахти какой грех… Двойка — это посерьезнее, и тут отец принимался внушать Николаю, чтобы он «поднажал» и не позорил его седины.　

Николай был не по годам развит физически — рослый, с завидной мускулатурой. На улице его многие побаивались.　

Однажды отец ему сказал: «Жалуются на тебя соседи — ведешь себя дерзко». Николай прищурил глаза: «Кто именно?»　

На глазах у отца рос жестокий эгоист и бездельник. Но Максим Савельевич верил, что с годами сын сам поймет, что хорошо, а что плохо, и никаких мер не предпринимал. Его оптимизм не оправдался. Окончив школу, целых полгода сын поступал на шахту, но так и не поступил, и сидел трутнем на отцовской шее. И вот финал.　

Нестеренко надеялся, что сыну сохранят жизнь, и после такого потрясения его еще можно будет наставить на путь истинный… Надежды оказались тщетными. Николай Нестеренко сам подвел черту под своей