Слушается дело - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

друзьями, вспоминал смешные истории, цитировал интересные стихи, рассказывал о своих планах поступить в институт. Она ждала его писем и верила, что встреча у них будет необычная — нечто вроде веселого праздника.　

И вот ничего этого нет.　

Ирина с утра до вечера сидела дома, читала книги. Лагода сокрушенно покачивал головой, но снова затевать с внучкой разговор о Стукине не решался.　

Наконец почтальон принес повестку. Лагоду приглашали в суд как свидетеля. Повестку получила Ирина в то время, когда дедушка был на работе, и теперь уже скрыть от нее день слушания дела было невозможно.　

…Ирина сидела в последнем ряду, и ей хотелось плакать: там, перед сценой, был совсем незнакомый ей человек — жалкий и растерянный.　

— Разве вы не знали, что в шахте нельзя курить? — строго спросил прокурор.　

— Не совсем… — отвечал Жора. — То есть знал, но не думал как-то…　

— Вы могли взорвать шахту и погубить работавших в ней людей!　

— Я тоже был в шахте.　

— Значит, тем более вам было понятно, что нельзя нарушать правила безопасности.　

Жора вскинул голову и в сердцах сказал:　

— Табакотрус этот, Лагода, попутал! Подтрунивал я над стариком, шутил.　

— Непонятно.　

— А, ладно, — взмахнул Георгий рукой, — дело прошлое. Познакомил меня Лагода с внучкой, вернее, адрес ее дал. Ну, я переписывался с нею, а Лагода вообразил, что я уже чуть ли не зять. Оттого, видать, и не проверял меня перед спуском в шахту. Одним словом, медвежью услугу мне оказал…　

Он говорил что-то еще, но Ирина больше не слушала. Она порывисто встала и быстро пошла к выходу. «Оказывается, дедушка прав: шутник-то и вправду — негодяй», — подумала она.　

Не раздеваясь, Ирина села на диван, крепко обхватила руками колени. Ей хотелось вспомнить что-нибудь хорошее, но в голове на разные лады вертелось одно и то же: он смеялся над нею в своих письмах, врал и выдумывал все. А зачем? Ведь она ничего плохого ему не сделала.

В комнате стало темно. Свет с улицы лежал на стене. Девушка смотрела на слабые блики и мало-помалу успокаивалась.　

В прихожей послышались шаги.　

— Дверь не заперта и никого нет? — спросил Лагода.　

— Я дома, дедушка, — отозвалась Ирина.　

— А чего в темноте сидишь?　

— Да так…　

Лагода медленно раздевался, а ей не терпелось узнать, что там, в суде. Наконец старик зашел в комнату и, не зажигая света, присел рядом с внучкой.　

— Сколько же ему дали? — спросила Ирина.　

— Два года. Да, кажется, много…　

— Неужели ты жалеешь его, дедушка?　

— В последнем слове не удержался, слезой его прошибло. Раскаиваюсь, говорит, во всем. Прощения у меня просил. А мне тоже на пользу урок.　

Ирина молчала.

СВИДЕТЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ

Поблескивая черным лаком, «Волга» бесшумно и плавно покачивалась на ухабах и, казалось, усердно кланялась невзрачным мазанкам: никогда она раньше здесь не проезжала. В конце улицы около реденького низкого забора машина остановилась, и из нее вышел высокий грузный мужчина в светлом плаще, толкнул калитку и неожиданно легкой походкой направился к глинобитному свежевыбеленному домику.　

Из будки в углу двора выскочила маленькая рыжая собачонка и, припадая на передние лапы, яростно залаяла. Мужчина остановился.　

— Ну что ты сердишься? — ласково обратился он к собаке.　

Та почуяла нерешительность незнакомца, клубком подкатилась ему под ноги, схватила зубами за штанину. В это время стукнула дверь, и на открытой веранде показался высокий худощавый старик с круглой бритой головой.　

— Бобик, на место! — крикнул он, подбегая к мужчине в светлом плаще. — Нестеренко! Максим Савельевич!

— Здорово, Федор, — приветствовал старика гость, пожимая его руку. — Я к тебе.　

— Прошу, прошу!　

Бобик высунул голову из будки и угрожающе зарычал. Приехавший оглянулся на собаку и торопливо шагнул на чистенькие деревянные ступеньки крыльца. Он пригнулся, чтобы не стукнуться о низкую перекладину, и вошел в комнату. Его крупная фигура, казалось, заполнила узкое пространство между столом и стареньким полинялым диваном.　

Федор Исаевич пододвинул ему стул и пригласил садиться.　

— Домик свой? — спросил Нестеренко.　

— Нет, — кратко ответил Федор Исаевич и присел с другой стороны стола.　

— И почему ты, Федор, живешь здесь? У тебя все основания получить квартиру с удобствами, в центре. Могу словцо замолвить.　

— Спасибо, не надо.　

— Как знаешь, а только ты заслужил. На пенсии?　

— Да, вот…　

— Неужто ты уже по старости? Эх, время, время, — сокрушенно помотал головой Нестеренко. — Да и мне на шестой десяток перевалило… Что ж мы сидим? — он легко вскочил и нырнул под цветастую портьеру. — Гриша, организуй! — крикнул кому-то с веранды.　

— Ну что ты затеял, Максим Савельевич. У меня все найдется…　

В это время в комнату вошел Гриша, парень среднего роста с быстрыми глазами, в руке он держал чемоданчик.　

— Действуй, Гриша! — приказал ему Нестеренко.　

Гриша щелкнул замками, открыл чемодан и стал выкладывать оттуда свертки.　

— И зачем все это, Максим Савельевич?　

— Ничего, ничего, Федор. Тарелки-то у тебя есть?　

— Как же! — и Федор Исаевич поспешил на кухню.　

Гриша развернул пакеты. На столе появились две бутылки коньяку, сыр, нарезанный аккуратными ломтиками, колбаса, десяток свежих огурцов и несколько бугристых лимонов.　

Федор Исаевич принес тарелки.　

— И зачем столько всего? — удивился он.　

— Я пока еще тружусь по торговой части. Весна, а в парниках уже огурчики. Скажи, неплохо, а?　

— У нас они тоже скоро появятся. За хатой есть грядки. Копаемся с женой.　

— Да ты, Федор, никак женился? И давно?　

— Порядком…　

— Тогда выпьем, Федор, за твою женитьбу, — пошутил Нестеренко и налил в стаканы. — А ты, Гриша, можешь быть свободен, — обратился он к шоферу, который уже закончил сервировку стола.　

Хозяин и гость чокнулись, выпили.　

— Ну, как ты, Федор, жил это время?　

— Обыкновенно— работал на шахте «Глубокая».　

— Скажи, пожалуйста, не знал! Я ведь сына своего на эту шахту устроить собирался. Учеником слесаря. Помнишь, как мы начинали?　

— А то как же. Ты, Максим Савельевич, был тогда худенький, как былинка. А нынче-то!..　

— Раздался, — со вздохом произнес Нестеренко и взялся за бутылку. — Выпьем еще по одной, Федор.　

— Мне больше нельзя.　

— Шалит? — и Нестеренко прижал руку к сердцу.　

— И здоровье не ахти какое, и в прокуратуру на три часа надо…　

Хлопнула входная дверь, чьи-то шаги застучали в прихожей.　

— Это жена, — объяснил Федор Исаевич гостю, заметив, как тот вздрогнул.　

Из-за цветастой портьеры вышла Лариса Петровна. Она была в черном. Гость поднялся, нагнув голову, поклонился.　

— Нестеренко, — назвал он себя, пристально всматриваясь в лицо женщины. — Лариса? — вдруг воскликнул он. — Та, что раны наши исцеляла!..　

— Как видите, Максим, — тихо сказала она. — Сестра милосердия восьмого стрелкового полка. Что же мы стоим? —