Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова

– Завтра приходите на перевязку, вы обязаны…

– Не приду…

– Тогда я сама приду к вам! С полицией!

Он остановился и посмотрел на нее. Впервые за всё время – прямо, без злости.

– Нет… Не приходите… Вы мне ничего не должны, а я вам ничем не обязан.

Он вышел в коридор.

Лена стояла у окна и смотрела, как Кир идет к машине Сан Степаныча. Шнурки он так и не смог завязать, и они волочились по земле. Он с трудом сел в машину. Хлопнула дверь. « Москвич» фыркнул двигателем, выпустил облако вонючего выхлопного газа и выехал из ворот врачебного пункта.

Глава 10. Хотите, я скажу вам правду?

Видавший виды «Москвич-412» невнятного рыжего цвета скрипел, кряхтел и дышал вонючим бензиновым перегаром. Кир сидел, вжавшись в потрепанное сиденье. Его разбитое тело ныло от каждого толчка на ухабах. В салоне отвратительно воняло смесью застарелого табака, сладко-приторного ванильного автомобильного ароматизатора и кислого запаха старой козлиной шкуры, лежащей на заднем сидении. Сан Степаныч зло дергал ручку переключения передач, нервно постукивал пальцами по рулю, поглядывая на Кира краешком глаза.

– Ты сбрендил, Кирилл Александрович? – бубнил он, – Тебе домой надо, в тепло, в постель, а не в школу. Ты же еле ходишь! Поехали домойки, а? Я и печку натопил… Не? – и он с надеждой глянул на Кира, – Так и не скажешь, кто тебя так? А? Ну ладно-ладно, ох, едрён-батон… – тяжело вздохнул Сан Степаныч.

Кир не отвечал. Он смотрел в окно, где мелькали убогие домишки, грязные лужи и редкие прохожие, шаркающие ногами по раскисшей дороге. Его лицо в отражении стекла было неузнаваемым: опухшее, в синяках, с заплывшим глазом.

– Заверни к школе, – снова сквозь зубы бросил он.

Сан Степаныч покрутил головой, вздохнул, но свернул.

Звонок уже прозвенел, но в класс никто не вошел. Внутри стоял гул – кто-то шептался, кто-то хихикал, кто-то зевал. Крест, как всегда, сидел, развалившись на стуле, с зубочисткой в зубах. Его черные глаза были пустыми, но в уголке рта играла ухмылка. Он рассматривал ссадины на костяшках пальцев.

Дверь с треском распахнулась. Гул стих, все взгляды устремились на дверь, но на пороге никто не появился.

И вдруг – портфель Кирилла Александровича – он пролетел вдоль доски, смахнул с учительского стола стаканы с ручками, журнал, учебники, стопки тетрадей – и с грохотом рухнул на пол.

Класс замер в ожидании…

И вошел он… Человек, который едва напоминал Кирилла Александровича Калашникова.

Он шагал медленно, хромая, одной рукой прижимая бок. Его элегантный светлый джемпер был весь в бурых пятнах запекшейся крови. Лицо – сплошной синяк. Губы разбиты. Один глаз полностью заплыл. На лбу – глубокая рана. Волосы, обычно светлые, теперь казались темными от засохшей крови.

Он дошел до середины класса и остановился у доски.

– Здравствуйте, дети! – прохрипел он и развел руки в стороны. Голос был злым и тихим. – Не ждали?

Класс замер. Щепа, Сизый и Никола переглянулись и непроизвольно сели ровнее. Наташка Ефимова, наоборот, вжалась в парту, закрыв рот ладонью.

– Господи, Кирилл Александрович… что с вами? – сорвался чей-то испуганный шепот.

Кир засмеялся – коротко, жестко – и тут же закашлялся, скривившись от боли.

– У меня аллергия, – прохрипел он. – На вашу сраную деревню. На вашу гребаную школу… На вас.

Тишина стала глухой.

– Хотите, я скажу вам правду?.. Настоящую!.. Взрослую!.. Такую вам никто, кроме меня, здесь не скажет… – Он медленно обвел их взглядом. – Вы мне не просто противны. Вы – страшные.

Никто не шелохнулся.

– Не потому, что вы тупые. Не потому, что деретесь и бухаете. А потому, что вы – мертвые… Вы что, серьезно решили, что я приехал сюда сеять «разумное, доброе, вечное»?.. Спасать ваши детские невинные души? – хромая и держась за бок, он пошел по ряду между парт. Ученики провожали его расширенными от ужаса глазами. – Вам насрать на историю! На меня! На всё! – голос рвал тишину, как нож. – Вы – как эти стены, вроде еще держитесь, но внутри гнилые. Вы уже сдались. И даже не заметили. Посмотрите на себя! Кто вы такие? Что вас ждет? – он ткнул пальцем в девчонок. – Ты, ты и ты – пополните ряды трассовых шлюх. – палец перешел на парней, – А ты, ты и ты – скоро уедете на зону.

Крест сидел неподвижно, зубочистка в его зубах замерла.

– Вы думаете, мне есть до вас дело? До ваших судеб? До ваших жизней? – Кир наклонился вперед, его единственный открытый глаз горел. – Мне насрать на вас так же, как вам на меня… на мой предмет… и вообще на всё в этом заведении.

В классе стояла гробовая тишина. Сан Степаныч замер в коридоре у открытой двери класса. Он покачал головой и горько усмехнулся.

– Едрён-батон, – прошептал он.

Кир продолжал:

– Исто-о-орию я вам читаю! Про царей, императоров, революции! Да любой, мертвый сотни лет, король, император, фараон – живее вас в тысячу раз… Вы как картонные манекены… внешне люди – внутри ничего! – он захохотал, и это звучало жутко. Рыжий Петров сжался. Девочка с розовой прядью опустила глаза.

– Вам нравится мой Rolex? Завидно? – Кир поднял руку, и часы блеснули в свете ламп. – Родители подарили. За красный диплом МГУ, – он помолчал. – Школу я, кстати, тоже окончил с золотой медалью. И не какую-нибудь дыру, а сильную, с двумя языками.

Он ударил кулаком по первой парте, напротив которой стоял. Девчонки, сидящие за ней, зажмурились.

– Вы завидуете моему BMW настолько, что расхерачили его к чертям? Так я сам на него заработал! Работал в гимназии, брал частные уроки! – его голос рвался. – Я пахал!!! А вы? Что вы делаете?! – он сглотнул и перевел дыхание. – Да, у нас разные вводные. Мне повезло родиться в Москве, но и там достаточно бухарей, наркош и шалав. А здесь, в вашей школе – здесь можно хорошо учиться, можно хотя бы попробовать вылезти из этого дерьма. Но н-е-е-е-т, вам же проще ни хрена не делать, ржать на уроках, да зажимать друг друга по углам!

Он развернулся и ткнул пальцем в девочку с розовыми волосами.

– Ты о чем мечтаешь? Чего хочешь? В будущем?

Она пожала плечами.

– А ты? – палец перешел на девочку с густо накрашенными ресницами. – Ты о чем мечтаешь? О новом айфоне? О парне с тачкой? А дальше что? Через пять лет?

Она отвернулась.

– Вот в чем ужас… Вы даже не можете представить себя через пять лет… Потому что боитесь. Вы боитесь понять, что ваша жизнь – это тупик. Что вы – никто. И если не изменитесь, так и сгинете здесь.

Никто не мог проронить ни слова, все отводили глаза. Каждый из них вдруг испугался, что Кир спросит его: «А чего хочешь ты?»

– А ты? – палец перешел на рыжего. – Кем будешь? Куда поступаешь?

– Н-у-у-у… я-я-я… – промямлил тот.

– Вот! – Кир развел руки. – У вас нет мечты. Нет цели. Вы плывете, как говно с вашей фермы – хрен знает куда. И воняете. Ты что сделал за последний год, кроме как бил морды и бухал?

Рыжий молчал.

– Вас бесит, что я здесь? Что я такой? – он зло усмехнулся. – Так меня тоже бесит, что я – здесь. А вы – такие.

Девочка с пережженными волосами подняла на него глаза.

– Кирилл Александрович… кто вас так?

Он замолчал. Потом усмехнулся – и тут же сморщился от боли.

– Упал. Четыре раза, – при этих словах он стрельнул взглядом по каждому из шайки Креста. – В вашей поганой деревеньке фонари не горят.

Он помолчал немного, отдышавшись.

– А теперь слушайте внимательно, – его голос стал тише, но от этого страшнее. – Вы. Никому. Не нужны.

Последние слова он пробивал, как гвозди.

– Если вы сами себя не сделаете – сдохнете по канавам. Сторчитесь. Или сядете. Он на мгновение замолчал, обвел всех злым взглядом.

– Ваш персистентный когнитивный диссонанс и тотальный прокрастинационный ступор в контексте академического дискурса свидетельствуют о глубокой экзистенциальной фрустрации и кризисе идентичности.

В классе повисла абсолютная, мертвая тишина. Кир снова обвел их взглядом и, увидев стеклянные, ничего не выражающие глаза учеников (даже