Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова

возиться со мной, варить бульон… как Лена, – с неожиданной горечью подумал Кирилл. – Даже если бы я при ней сломал обе ноги, она бы просто вызвала скорую и уехала на очередную вечеринку…» Кир рассматривал Лену. «Интересно, а какая она… в постели?..» – поймав себя на такой мысли, Кир обалдел, смутился и отвел глаза. Он сел ровнее, оторвал хрустящую горбушку от еще теплой буханки и начал сосредоточенно ее жевать, опасаясь, что Лена каким-то образом прочитает его мысли…

Помимо ужина, Лена принесла какую-то вонючую жижу.

– Баба Нюра передала, от синяков – первое средство!

– Лена, вы же врач, что за средневековые примочки? – Кир дожевал горбушку и взял пирожок. – Нет, ну серьезно, вы еще мне мышей летучих заварите в ведьмином котле…

– А вы думаете, что вы пили всё это время? От чая, что ли, вам так захорошело, это на пятый-то день?

Кир, жующий в этот момент пирожок с капустой, перестал жевать и с подозрением повернулся к Лене.

Лена рассмеялась.

– Спокойно, без истерик! Всё было исключительно в поле доказательной медицины!

– Угу, – Кир с удовольствием дожевал пирожок. – А вонючка эта… из какого раздела фармацевтики?

Растирая жижей синяки на его теле, Лена пробурчала еле слышно:

– Из раздела приворотных зелий…

Кир улыбнулся, но сделал вид, что ничего не услышал…

В тот вечер Кир, листая книгу по истории, наткнулся на иллюстрацию старинной карты и рассказал Лене о своем нереализованном проекте – создании интерактивной карты древних торговых путей. Лена слушала внимательно, задавала вопросы, и в ее глазах он видел неподдельный интерес, а не вежливую скуку, к которой привык в Москве.

…Их вечера были теплыми, уютными, они много болтали на разные темы, лишь одного они не касались – своего прошлого.

Как-то раз на полке Лена заметила потрепанный томик Зюскинда.

– О, «Парфюмер»! – оживилась она. – Жесткий роман. Я после него дня три в транспорте старалась не дышать носом, боялась узнать что-то слишком личное.

Кир усмехнулся.

– Я привез его с собой. Его либо обожают, либо ненавидят. Гренуй – гениальный монстр?

– Не знаю… – задумчиво ответила Лена, проводя пальцем по корешку книги. – По-моему, он абсолютно пустой. У него нет желаний. Он – вакуум. Он не созидает, а поглощает. Это очень по-современному, кстати.

Кир смотрел на нее, отложив свою книгу. В его голове всплыл образ его бывшей, Алисы, которая заявила, что книга «отвратительна» и «ее бы запретить», потому что ей было физически неприятно ее читать. Он тогда с ней согласился, просто чтобы прекратить спор, ее умозаключения совершенно не интересовали Кира, у Алисы было другое предназначение, разговоры о высоком в него не входили.

– И что, нет ему оправдания? – спросил он. – Он же отражение своего уродливого мира, своего детства: вши, голод, равнодушие…

– Оправдание? – Лена повернулась к нему, ее глаза горели. – Кирилл, самое ужасное, это оправдание преступлений тех, у кого было плохое детство. Мы всегда ищем корень зла в детских травмах. Да, детство закладывает основы, но ведь в какой-то момент ты сам становишься своим выбором. Гренуй выбрал желание власти над миром вместо того, чтобы попытаться просто полюбить. Он попытался создать любовь, не зная о ней ничего. В итоге – создал смерть…

Она говорила не о книге. Она говорила о чем-то большем.

Кир молчал. Он видел в ней не просто врача или приятную собеседницу, а человека с острым умом, готового спорить. Отстаивать свою точку зрения, не соглашаясь с общепринятой. Его московские подруги могли блеснуть шаблонной цитатой, чтобы казаться умнее. Лена же просто думала вслух, и ее мысли были точными, как скальпель. И здесь, в Кузичах, это выглядело максимально странно и очень неожиданно.

– Знаете, – тихо сказал он, – я, кажется, впервые встретил женщину, которая не испугалась этой книги, а попыталась поставить ей диагноз.

Лена смущенно рассмеялась и отложила книгу в сторону.

– Простите, я разошлась. Это профдеформация. Во всем должна быть причина и у всего должен стоять диагноз.

Они засмеялись.

– Нет, – искренне возразил Кир. – Это не деформация. Это… очень интересно.

В воздухе повисла пауза. Внезапно они оба осознали, что разговор зашел куда-то очень далеко и очень лично. Они говорили о любви, одиночестве, выборе и травмах и это было гораздо прямее, чем если бы просто признавались друг другу в чем-то.

Кир не понимал, как Лена оказалась в Кузичах… нет, он знал, что она жила здесь уже четыре года… Но что занесло ее сюда? А Лена не представляла, что могло произойти, чтобы такой парень, как Кирилл, приехал работать сюда… учителем… Они еще не пустили друг друга в свои тайны, только нащупывали путь к доверию.

В один из вечеров, когда они сидели за чашкой чая с малиновым вареньем, переданным бабой Нюрой, и рассуждали о судьбе… в дверь робко постучали. Лена открыла – на пороге стояла бледная женщина с бегающим «птичьим» взглядом, в руках у нее была большая банка молока.

– Здравствуйте, Елена Михайловна, – женщина кинула свой быстрый взгляд сначала на Лену, затем на Кира. Увидев его синяки, она смутилась и опустила глаза. – Кирилл Александрович, я вам молочка принесла, свеженького, пожалуйста, возьмите…

Кир помнил ее по родительскому собранию. Она сидела сгорбившись, словно пытаясь стать незаметной. Бледное, усталое лицо, тусклые, словно выцветшие волосы, собранные в тугой пучок. Ее взгляд, действительно, казался Киру бегающим, птичьим – она нервно озиралась по сторонам, словно ища выход из душного помещения школы. «Тихая трусливая мышка», – подумал тогда Кир, не задержав на ней внимания.

– Спасибо, но не стоило… – Кир поднялся.

– До свидания, – быстро попрощалась женщина, сунула банку в руки Лене и ушла так же внезапно, как и появилась…

– На Зайцевых похожа, – сказал Кир.

– Да, это Рая Зайцева…

– Странная она какая-то, шуганная… дерганная…

– У нее не очень простая судьба…

Оказалось, что у Раисы четверо детей, а муж, надежная спина и опора, год назад погиб… Встречный тонар, заснувший водитель… Муж Раисы возвращался из рейса, совсем немного оставалось до дома. Он так уставал в этих долгих рейсах, но всегда спешил скорее вернуться к своим куклам, как он называл жену и дочек. Дома его всегда очень ждали… Ждали Раиса, два сына-близнеца и две маленькие дочки, тоже близняшки. Весь мир рухнул для них в тот день. Раиса словно окаменела. Лена очень долго «вытаскивала» Раю, не давая ей провалиться в свое горе…

Постепенно, осторожно к Рае начал возвращаться вкус жизни, но птичий, тревожный взгляд так и остался. Этот взгляд был наполнен не страхом, как подумал сначала Кир, а постоянной заботой, тревогой за детей. Она одна тянула на себе всю семью, работая на ферме и успевая заботиться о детях. Близнецы-мальчишки стали настоящими помощниками матери – и со скотиной управлялись, и по хозяйству, и с сестрами возились.

И тогда «бесцветная мамаша» с родительского собрания предстала перед ним совершенно в ином свете – женщиной, полной достоинства, женщиной, которая, несмотря на удар судьбы, не сломалась, а продолжала жить ради своих детей. А в разгильдяях-близнецах, которые поначалу раздражали Кира своей вечной сонливостью и неподготовленностью, – в этих худеньких мальчишеских фигурах он вдруг разглядел ту тихую силу, что была и в их матери. Кир видел их часто – то с тяжелыми ведрами, то ведущих за руки маленьких сестричек. Мальчишки так же, как их мать, тянули семью…

Они сдружились, Кир и Лена… Их тянуло друг к другу, нет, не как мужчину и женщину, а как одну одинокую душу к другой, такой же одинокой.

Кир окончательно поправился, то ли благодаря молодости и отменному здоровью, то ли благодаря лекарствам Лены и травам бабы Нюры, которые та, ворча, ежедневно пихала Лене в сумку. Так или иначе, всё прошло, Кир вышел на работу спустя всего десять дней.

В свободное время они гуляли – по берегу реки, по тихим кузичанским улочкам и подолгу не могли расстаться у Лениной калитки, болтая битый час перед тем, как разойтись. Они говорили и говорили без умолку, обо всем на свете –